"Можно осудить автора, но творчество свободно"

Юлий Даниэль"При Сталине бы его расстреляли, а здесь только посадили. Когда он сыграл в эту игру – блестяще, заплатив за нее процессом и заключением, он мог уйти с сознанием исполненной миссии, потому что сделал больше, чем сотни томов советских писателей..."

 

 

 

* * *

В конференц-зале Международного "Мемориала" в Москве прошла презентация книги Юлия Марковича Даниэля "Свободная охота" (М.: ОГИ, 20209, серия «Твердый переплет»).

Впервые под одной обложкой собрано практически все оригинальное литературное наследие Юлия Даниэля – повести и рассказы, опубликованные за рубежом под псевдонимом «Николай Аржак» и послужившие поводом для знаменитого дела Синявского-Даниэля, два не публиковавшихся ранних рассказа, автобиографические записки «Свободная охота» (1969-1980) и полный корпус стихотворений «Стихи из неволи».

 

Фотоальбом вечера:
Фотоальбом - Презентация книги Юлия Даниэля в Мемориале

Вечер вел сын писателя Александр Даниэль. «В поэме "А в это время ", – напомнил он, – есть строчки, обращенные автором к Поэзии:

Мне б не меч, а клюку – подпираться…
Ты не брезгуй – всё очень просто:
Без тебя мне вовек не добраться
До отчизны, чье имя – Проза.

Но ведь он так и не добрался до этой отчизны… После возвращения из лагеря художественной прозы он больше не писал. Я помню, в январе 1989 года Андрей Синявский прилетел в Москву из Парижа (он не успел на похороны, опоздал на один день) и первое, что он у меня спросил: "Саня, ты мне можешь объяснить, почему Юлик не вернулся к прозе?" Что я мог ответить? Я не задавал отцу этот вопрос. Не знаю. Для меня это загадка.

Про стихи мне понятно. Стихи для него были специальным "тюремным" жанром, действительно, как "клюка – подпираться", чтобы пройти эти пять лет. Я не говорю о тех стихах, которые были, как изюм, вкраплены в его прозу; это отдельный жанр. И если не считать некоторые пробы пера 50-х, которые кусочками застряли у меня в памяти, он начал писать стихи в сентябре 65 года на Лубянке, а последнее написал где-то в августе 70-го во Владимирской тюрьме, за несколько недель перед выходом.

Юлий Маркович никогда не называл себя "писателем". На вопрос "кто он?" он всегда отвечал словом "литератор", а если к нему начинали приставать относительно литературной специализации, он говорил: поэт-переводчик. Это действительно то, что он считал своим делом, своим ремеслом.

Удивительная вещь. Мне рассказывала моя покойная матушка [Л. И. Богораз], которая видела рукописи прозы "Николая Аржака", – он все это писал набело, в машинописные экземпляры вставлял разве что запятые, перед тем как отдать их для публикации за рубежом. Без помарок. Совсем другое дело стихотворные переводы – это горы черновиков ради какого-нибудь восьмистишия. Бумаги уходили горы – варианты, десятки вариантов для Ивана Драча, я уж не говорю о Вальтере Скотте или Рамоне де Валье-Инклане. Поэтому я думаю, что он не лукавил, называя себя поэтом-переводчиком. Черновиков оригинальных стихов я не видел, он писал их в лагере – набело или с множеством вариантов, не знаю.

Мне иногда кажется, что свои четыре криминальных повести он написал больше всего из авантюризма – ему захотелось литературного приключения. Но в этой прозе есть нечто, что дает ей шанс остаться».

«Почему он так мало написал? – высказал свою версию кинокритик Виктор Матизен. – Эта проза представляет собой литературный памятник, который останется в литературе, так же как "Путешествие" Радищева. На мой взгляд, Юлий Маркович действительно был литератором, а не писателем, и его желание писать определялось общественной ситуацией "немой страны", как выражался А. Зиновьев. "Почему у нас засуха? Потому что все набрали в рот воды".

И одновременно это была литературная игра на грани смертельного риска. При Сталине бы его расстреляли, а здесь только посадили. Когда он сыграл в эту игру – блестяще, заплатив за нее процессом и заключением, он мог уйти с сознанием исполненной миссии, потому что сделал больше, чем сотни томов советских писателей.

Он совершил колоссальный эстетический и человеческий поступок, который повлиял на следующее поколение (я был студентом, когда развернулось дело Синявского-Даниэля, и хорошо помню подспудные баталии, происходившие вокруг). Он не был таким писателем, который пишет из внутренней потребности, а был литератором, который решает актуальную задачу. Даниэль и Синявский показали, что литература может быть другой, что можно осудить автора, но творчество свободно».

Прямо противоположный взгляд озвучил искусствовед и художественный критик Юрий Герчук: «Я думаю, что Юлий Даниэль был прежде всего писатель – прозаик и поэт, и слова об "отчизне по имени Проза" – самое серьезное, что он сказал о своем творчестве. Это не умаляет его труд переводчика, но к переводам он относился как к профессии, которая его кормит. Он не хотел становиться профессионалом в прозе, потому что профессионал должен работать всегда, а он писал, когда писалось. Проза должна "пойти". И писал он все-таки не политическую прозу, а исповедальную. За это мы и любим его, особенно "Искупление"».

Более подробно о разных сторонах многогранной фигуры Юлия Даниэля говорили другие участники вечера. Поэт и драматург Юрий Ряшенцев поделился воспоминаниями о Даниэле – человеке и друге. Поэт и главный редактор издательства «ОГИ», выпустившего презентируемую книгу, Максим Амелин акцентировал прежде всего значение и современное звучание лирики Юлия Даниэля.

Социолог, культуролог и переводчик Борис Дубин говорил о работе Даниэля в области поэтического перевода и необходимости издания книги его переводов с французского, английского, языков народов СССР, тем более что ряд высококлассных текстов до сих пор не опубликован, а значительная часть никогда не выходила под его собственным именем – после отсидки он был вынужден печататься под псевдонимом «Ю. Петров», а когда издательства не стали печатать даже «Ю. Петрова», его переводы из Гийома Аполлинера и восточных поэтов по-дружески подписали своими именами Булат Окуджава и Давид Самойлов (так они сейчас и переиздаются).

Критик Борис Рогинский сопоставил прозу двух писателей, стоящих в литературе ХХ века особняком: Юлия Даниэля и Юрия Домбровского. Он привел выразительные параллели в их понимании Зла и Добра, Красоты, роли художника в мире. «И Домбровский и Даниэль были истово преданы художеству и боялись навеки сделаться его героями. Из-за этой панической боязни отвердения оба они не вошли ни в какой набор писателей – ни обличителей, ни летописцев, ни бытописателей… А то, что не в "обойме", всегда плохо рекламируется. И, увы, иногда скупо читается. Но не в этом же дело».

Художественную часть вечера составили выступление Александра Филиппенко, прочитавшего рассказ «Николая Аржака» «Руки» – о мастере заплечных дел, впавшем в профнепригодность в результате удивительного нервного потрясения, и концерт Юлия Кима, который, естественно, начался с легендарных «Цыганок» на стихи, которые входят в повесть «Искупление».

Сам этот текст, как матрешка, показывает некоторые из проблем, с которыми мы сталкиваемся, когда говорим о наследии Юлия Даниэля. «Цыганки» – это песня, вложенная в уста «барда» Михаила Лурье – литературного героя повести, автор которой подписался как «Николай Аржак». Можем ли мы спокойно сказать, что это «стихи Юлия Даниэля», как сейчас пишется на сайтах, если Юлий Даниэль так и не опубликовал под своим именем никакой прозы и других стихов, кроме тюремных и лагерных? (Ведь и его подельник не смешивал тексты Андрея Синявского и Абрама Терца). А став песней, «Цыганки» только продолжили свои приключения.

«Стихотворение о цыганках было вкраплением в прозу, – говорит Юлий Ким, – и я до сих пор не удосужился проверить текст – я пою его так, как выучил очень давно, когда сочинял на него музыку». Вольно или невольно изменив несколько строк, Ким тоже оказался «соавтором» текста. Но это не все. «Оказалось, что на этот текст сочинил музыку еще и Костя Бабицкий, совершенно независимо от меня, и когда я послушал и посмотрел на то, что получилось у нас обоих, понял, что это можно соединить. И я пою отчасти на свой мотив, отчасти на его – как вы увидите, они друг другу не противоречат, наоборот, "обогащают палитру"».

Сердце с домом, сердце с долгом разлучается,
Сердце бедное у зависти в руках,
Только гляну, как цыганки закачаются
На высоких, сбитых на бок каблуках.

Вы откуда, вы откуда, птицы смуглые?
Из каких таких просторов забрели?
И давно ли вас кибитки – лодки утлые
До московских тротуаров донесли?

Отвечают мне цыганки – юбки пестрые:
«К вольной воле весь наш век мы держим путь.
А хочешь – мы твоими станет сестрами,
Только все, что было – не было, забудь!»

Отвечаю я цыганкам: «Мне-то по сердцу
К вольной воле заповедные пути,
Но не двинуться, не кинуться, не броситься,
Видно крепко я привязан – не уйти».

Да все звучат, звенят, зовут и не кончаются
Речи смутные, как небо в облаках,
И идут-плывут цыганки и качаются
На высоких, сбитых набок, каблуках.

Николай Гладких, Международный «Мемориал»
Фото автора