Защитник отечества

Юрий Маркович ШмидтАнна Рудницкая:  Квартиру Пушкина на Мойке знаете? – диктует мне адрес адвокат Шмидт. – Вот моя недалеко. В квартире подходит к окну и показывает вид. Если окно открыть, квартира заполняется голосами экскурсоводов с катеров, проплывающих маршрутом "По рекам и каналам Петербурга". Петербургский адвокат Шмидт – так про него все время и говорят.

– Садитесь против света, – говорит он, придвигая мне кресло и хитро улыбаясь.

Про него хочется снимать кино. Такие лица держат кадр – никакому Аль Пачино не снилось. Кажется, это называется словом "порода": прямая спина, абсолютная внешняя невозмутимость и темперамент, который только угадывается – по чертовщине в глазах и манере держать сигарету. Много лет назад коллеги подарили ему на день рожденья бороду – чтобы выглядел солиднее, все-таки адвокат. Не помогли ни борода, ни возраст: что-то мальчишеское есть в Шмидте до сих пор. Наверное, это называется словом "азарт".

Биография для кино тоже подходящая: год рождения – 1937, арест отца, детство в питерской коммуналке… На этом мрачный ритм сбивается, потому что содержание следующей серии – увлечение балетом, знакомство с Бродским и богемная молодость. Новый поворот сюжета – дружба с диссидентами и логичное следствие в виде правозащитной деятельности. Нелогичный финал – олигарх в роли подзащитного.

Последние четыре года Юрий Шмидт занят в процессе Михаила Ходорковского. В кабинете у него стоят рядом две фотографии – олигарх за решеткой в зале суда и старая карточка человека в очках, очень на него похожего. Это отец адвоката, однажды вернувшийся из небытия после 19 лет лагерей. "Самый богатый человек России", говорили про Ходорковского. "Последний романтик в профессии", говорят про Шмидта. Нашли друг друга.


ПРО ЖИЗНЬ

"Всем хорошим в себе я обязан радио", – сказал однажды Шмидт, выступая на дне рождения "Эха Москвы". И объяснил: в коммуналке на Васильевском острове, где прошло его детство – блокадное, голодное, холодное – самыми страшными были минуты, когда вещание прерывалось и из тарелки на стене начинал звучать знаменитый ленинградский метроном, извещавший о приближении бомбардировщиков. В остальное время там звучала классическая музыка и оперы. Свои любимые он помнит наизусть до сих пор.

В 1956-м освободился из лагеря и стал помогать семье отец, мама защитила кандидатскую. Годом раньше Шмидт поступил на юридический факультет. Жизнь стала налаживаться, и он решил расквитаться за детство, которое счастливым не казалось даже тогда.

– Я увлекся балетом. В одночасье, очень резко – вот увлекся и все. Какие-то предпосылки, правда, были. Тетка, сестра мамы, была певицей "Ленгосэстрады", она уже в последние военные годы брала меня с собой на концерты. Но вообще-то сначала я начал ходить в оперу, поскольку у той же тетки была подруга, которая работала в хоре Мариинского театра и доставала мне контрамарки. Я переслушал все и не по одному разу. А уж потом стал балетоманом. У меня, как и положено, был свой кумир на сцене – Алла Шелест, я довольно быстро познакомился с ней и с ее мужем Юрием Григоровичем и легко вошел в этот круг. Был знаком с Рудольфом Нуреевым, дружил с Натальей Макаровой. В нашей компании были и кинорежиссеры, и музыканты, и мне, конечно, льстило, что я общаюсь с такими известными и яркими людьми. Ярких (и не обязательно известных) людей я люблю до сих пор, я их "коллекционирую" и всегда искренне восхищаюсь умом, талантом, мастерством. Но в том раннем увлечении главным было стремление к компенсации за упущенное и за нищету, стремление к "красивой" жизни. Сегодня я, по большому счету, жалею, что потратил тогда на эту мишуру слишком много времени. Что-то я приобрел, но значительно больше потерял.

– С Бродским вы тогда же познакомились?

– Близко – когда он пришел ко мне на консультацию, я тогда уже работал в коллегии адвокатов. Это случилось вскоре после возвращения из ссылки. Мельком мы встречались и раньше. Я знал некоторые его стихи, но плохо понимал, что такое Бродский, пока не познакомился с ним ближе. Он пришел ко мне с юридическим вопросом, однако мы подружились, и общались до самого его отъезда, бывали друг у друга дома. Хотя что значит подружились? С Бродским я всегда был на "вы" и всегда чувствовал дистанцию.

– Даже тогда?

– Да. Как бы это сказать? Я близко общался со многими выдающимися людьми, признанными талантами. Но и среди них Бродский выделялся тем, что его гениальность ощущалась всеми чувствами, которые даны человеку. Я помню, когда он первый раз вошел в мою юридическую консультацию – возникло ощущение, что подвал, где она располагалась, осветило солнце. С тех пор каждая наша встреча была для меня большой радостью и одновременно большим испытанием, прежде всего интеллектуальным. Я несколько раз говорил Иосифу, что не понимаю, что он находит в общении со мной, потому что я в его присутствии испытываю комплекс неполноценности, словно глупею и почти физически чувствую, как темечко упирается в потолок… Перед отъездом он подарил мне изданный на Западе кусочек из антологии с надписью: "Милому Юре от малосимпатичного Иосифа Бродского. В хорошем месте, в нехорошее время". Два моих самых любимых длинных стихотворения – "Письмо генералу" и "Разговор с небожителем" – как раз оттуда. Последний раз мы встречались в его доме в Нью-Йорке в 1988 году. Тогда он подарил мне все свои книги, и я считаю их самым большим своим богатством.

– Вы были на суде?

– Нет, потому что еще почти ничего о Бродском не знал. Его родители обратились к самому известному на тот момент и лучшему адвокату в Ленинграде, Якову Киселеву. Но по каким-то причинам Яков Семенович не смог вести это дело и передал его Зое Топоровой. Это была не самая удачная кандидатура. Особой благодарности Иосиф к ней из процесса не вынес.

– Вы, наверное, думали о том, что могли бы защищать Бродского? И мог ли тот процесс в таком случае закончиться по-другому?

– Тот процесс мог бы закончиться по-другому только для меня. Я "сгорел бы" как адвокат сразу же. Там установка шла от КГБ через первого секретаря обкома, никаких шансов не было. Но я бы, конечно, не взвешивал шансы: раз ты пришел в такое дело и защищаешь такого человека, то потом хоть умри, но сначала хотя бы скажи им все, что успеешь сказать!.. Но в "политические" дела ни тогда, ни позднее меня не допускали. Ни в дело Сергея Ковалева, ни в дело Натана Щаранского, ни в дела других диссидентов. Видимо, судьба берегла для чего-то другого. И я даже не знаю, говорить ли ей за это спасибо. Скорее все-таки нет.

– Жалеете о несделанном?

– Жалею, да. Но при этом я не мог отмахнуться от папиных слов, который сказал мне: "Считай, что мы с мамой за тебя отсидели". Я понимал, что не должен заставлять их, у которых фактически украли жизнь, переживать еще и за себя. И все же мне стыдно за то, что я сделал значительно меньше, чем мог и должен был сделать. Но это относится не к профессиональной, а к "диссидентской" деятельности.

– А когда кончилась богемная жизнь и началась работа?

– Не было четкой границы. Адвокатской работе мое "хобби" не мешало. Важный момент – возвращение отца в Ленинград. После освобождения он еще долго оставался на севере, потому что не был реабилитирован, и ему отказывали в ленинградской прописке. И вот в 1964 году ее, наконец, разрешили. К тому времени у нас уже была кооперативная квартира, которая стала центром притяжения многих интересных людей. Отец был необыкновенно умным, эрудированным и вообще незаурядным человеком, вокруг которого сразу образовался очень интересный круг: его бывшие товарищи по заключению, их дети. Даже мои старые приятели потянулись к отцу. Постепенно я изменил старым пристрастиям, появились другие дела и интересы. В доме стал появляться и тиражироваться сам – и тамиздат. Готовились материалы для подпольных изданий. В общем, это была откровенно диссидентская команда.

– А балет?

– Любовь прошла так же внезапно и резко, как началась. Друзья, правда, остались, сейчас ученицы моих приятельниц-балерин уже сами примы. Поэтому меня иногда уговаривают сходить на какие-то спектакли, но прежней любви не воротить.

 

ПРО ХОДОРКОВСКОГО

В советское время Шмидт выступал в чисто уголовных процессах. В 1991-м, когда все еще праздновали победу демократии, основал Российский комитет адвокатов в защиту прав человека. Название его профессии теперь состояло из двух слов: адвокат-правозащитник. Нарушений прав человека в России хватало и тогда, но людей, преследуемых по политическим мотивам, долгое время не было, и "политические" дела он вел в Грузии, Узбекистане, Таджикистане, защищал права русских в Эстонии. С конца 90-х такие же дела стали появляться и в России: обвиненный в государственной измене бывший капитан-подводник Александр Никитин, журналисты пермской областной газеты, обвиненные в разглашении государственной тайны, директор Центра им. Сахарова Юрий Самодуров, обвиненный в разжигании национальной и религиозной розни.

Он последовательно отказывался от ведения любых "бандитских" дел. Тем не менее, первыми, кто обрушился на него, когда он взялся защищать Ходорковского, стали как раз друзья-правозащитники. "Порядочный человек богатым быть не может, – объясняли ему. – Подумай о репутации!"

– Я правильно понимаю, что вступить в процесс по делу ЮКОСа было вашей инициативой?

– Ну, сам я бы вступить в дело не мог, надо, чтобы меня пригласили… Однако ситуация развивалась очень любопытным образом. Я что-то знал о Ходорковском, естественно…

– А что вы знали?

– Ну, слышал фамилию… Для меня вначале он ничем не отличался от других олигархов. Когда начался наезд на ЮКОС, его стали часто показывать в новостях. Тогда я впервые увидел его лицо, точнее, обратил на него внимание – и вздрогнул: настолько поразило меня удивительное сходство с отцом на этой вот единственной его "молодой" фотографии. Я стал внимательно изучать все публикации и другие материалы, касающиеся ЮКОСа. Собранная информация, плюс опыт и интуиция, убедили меня в политической мотивированности преследования. А вскоре после его ареста я был в гостях у своего друга Алексея Симонова, президента Фонда защиты гласности, мы сидели за столом, ну, немного выпивали, и смотрели новости. Показывали очередной сюжет про Ходорковского. Я сказал Леше: "Мой клиент". Он на меня посмотрел как на сумасшедшего: "Это когда твоими клиентами были олигархи?" Я стал объяснять, что это дело не уголовное, а политическое. С этим он не спорил, но, как последний аргумент, выразил – отнюдь не безосновательное – сомнение в том, что я достаточно разбираюсь в "нефтянке", бизнесе и корпоративном праве. Потом вдруг пристально посмотрел на меня и сказал: "А знаешь, я позвоню одному человеку…". И, видимо, позвонил, потому что вскоре позвонили уже мне и попросили приехать в Москву, на встречу с руководством ЮКОСа. Встреча эта длилась часа три. Меня явно "тестировали", пытались понять, кто я такой и чем дышу. С этой встречи я вышел с очень странным ощущением. Я был удовлетворен тем, как провел переговоры, но мне показалось, что не все говорившие со мной люди были… скажем так, сильно озабочены судьбой Михаила Борисовича. Время показало, что я не ошибся.

– Чем они были озабочены?

– Из обвинения, предъявленного арестованному тремя месяцами ранее Платону Лебедеву, стало понятно, что основной мишенью Генпрокуратуры является именно Ходорковский, а для того, чтобы хоть как-то свести концы с концами, следствие нацелилось на создание из сотрудников ЮКОСа "преступной группы". Я почувствовал, что некоторые из менеджеров не могут простить Ходорковскому то, что он "полез в политику" и этим разрушил их успешный бизнес и их спокойную жизнь.

– Кто все-таки принял решение о том, чтобы пригласить вас в дело?

– Насколько я понимаю, решение принимал лично Михаил Борисович, но это произошло только через несколько месяцев после той встречи, уже в феврале 2004-го. Мне передали его просьбу приехать в тюрьму, что я и сделал.

– И какое впечатление он произвел на вас при первой встрече?

– Вы удивитесь, если я скажу, что это впечатление сравнимо с тем, которое производил Иосиф Бродский. Второй раз в жизни я встретился с человеком, превосходство которого я ощутил столь сильно. Это было превосходство интеллекта, воли, необыкновенной четкости мышления. Еще долгое время спустя мне приходилось напрягать все свои умственные способности для того, чтобы его понимать и хоть как-то соответствовать. Я вновь почувствовал потолок, предел своих возможностей. Первое время, пока шло следствие по делу, мы, адвокаты и "группа поддержки" проводили регулярные совещания, я приезжал на эти встречи из тюрьмы, и по моему лицу все понимали: если я был в хорошем настроении, значит, свидание прошло удачно, Михаил Борисович одобрил то, что я делаю. Это, впрочем, бывало нечасто. На похвалы он был скуп и почти всегда высказывал те или иные претензии, как правило, совершенно обоснованные.

– Почему Ходорковский все-таки позвал вас? У него уже были и другие адвокаты. Он, наверное, тоже догадывался, что корпоративное право и налоги – не ваш конек?

– Он сформулировал совершенно определенные профессиональные задачи, учитывающие мою квалификацию, опыт и другие возможности.

– Какие?

– Я не хотел бы об этом говорить.

– У вас не возникло ощущения, что он хочет использовать вашу правозащитную репутацию?

– А моя, прошу прощения, репутация – это не та невинность, которую нужно хранить для защиты Иисуса Христа. Я не сомневался, что Михаил Борисович – как раз и есть "мой клиент", и никакой репутационной жертвы с моей стороны нет. Наоборот, защищать его я считал честью для себя. Да, поначалу было непонимание, даже возражения друзей-правозащитников, включая самых известных и уважаемых… Проявлялась инерция мышления.

– Вам удалось разобраться в собственно экономической стороне дела?

– Не сразу, конечно. Сегодня я могу сказать, что уголовной составляющей в деле просто нет. Компания вела совершенно нормальную экономическую деятельность. Получение прибыли, в том числе, путем оптимизации налогов – это альфа и омега бизнеса. В то время, время полного правового бардака, законы создавались в спешке, противоречили друг другу, трактовать их можно было, как Бог на душу положит. Согласен, что есть спорные моменты, которые могли бы стать предметом разбирательства в арбитражном суде. И, возможно, не все решения были бы в пользу компании. Кристальной чистоты и святости, как у матери Терезы, там не было, но ее не было в то время ни в одной компании, и просто не могло быть. Однажды Борис Немцов справедливо сказал, что ему хочется спросить Путина, в чем разница между Ходорковским и Абрамовичем, почему один продает свою "Сибнефть" за 13 миллиардов долларов государству, а у второго задарма отбирают ЮКОС, да еще насчитывают санкций на сумму, превышающую прибыль компании за все время ее существования.

– А в чем разница между Ходорковским и, например, Гусинским или Березовским? Почему вы не защищали их?

– Вероятно, для объективности надо отметить, что они ко мне не обращались. Я, разумеется, понимаю истинную причину их преследования, но симпатии к этим людям я не испытываю.

– А адвокат берется защищать только приятных людей?

– Адвокат защищает разных людей, дружить домами с подзащитным, конечно, не обязательно. Не в каждое дело можно и нужно вкладывать душу. Однако, по мере возможности, я всегда стремился к тому, чтобы дела, которые я веду, не создавали для меня моральный дискомфорт. В последние годы – особенно. В защиту Ходорковского я могу вложить не только свое профессиональное умение, но и душу. С названными вами господами этого бы не получилось, а что касается Березовского, так он вообще вызывает у меня глубокую антипатию.

– В советское время вы вели дела людей, обвиненных в экономических преступлениях. Что-то есть общее между ними и делом ЮКОСа?

– Мало. В основном психологический тип обвиняемых. Мне приходилось защищать очень одаренных людей, которые в любом нормальном обществе вполне честно могли стать крупными бизнесменами. Но в советское время талант предпринимателя, менеджера, финансиста был вне закона. Он либо подавлялся, либо уходил в криминал. Я защищал людей, которые придумывали такие гениальные схемы, обогащавшие их и ничуть не делавшие беднее государство! Но это была совершенно другая экономика и другая жизнь.

 

ПРО ПРОФЕССИЮ

Первая речь адвоката Шмидта на судебном процессе – в 1961-м году, по делу об убийстве мужем жены – начиналась классически: "Я понимаю. Я ВСЁ понимаю!.." Готовясь к ней, Шмидт перечитал все речи дореволюционных русских адвокатов, а также Стендаля и А. де Мюсси. Знаменитый ленинградский адвокат Яков Киселев, прочитав текст, сказал: "Способный мальчик". Шмидту тоже понравилось: "На процессе присутствовала масса народу, пресса, общественный обвинитель – и я, и я, такой талантливый и замечательный". На приговор, впрочем, это не повлияло: подзащитному дали ровно те десять лет, которые требовал прокурор.

"Романтическая адвокатура" – так сам Шмидт определяет собственное призвание. Когда он поступал на юрфак, профессии ниже адвоката в юридической иерархии не было: от кого защищать людей в советской стране?! Теперь адвокат – престижная высокооплачиваемая работа. А Шмидт говорит о смерти той профессии, которой служил он, и называет это личной трагедией.

– Судья служит справедливости, или истине. Прокурор, наверное, порядку. А адвокат? Вы сами как-то сказали, что истина адвоката не интересует, ему ее знать не обязательно.

– Это очень просто: адвокат служит интересам клиента. Важное уточнение: законным интересам.

– Вы говорили, что любите испытывать моральный комфорт в работе. Это возможно при защите виновного человека?

– Совершенно невиновных людей к уголовной ответственности, слава Богу, привлекают не так уж часто. Большинство попадающих на скамью подсудимых, в той или иной степени виновны. Один известный дореволюционный адвокат сказал: "Публика думает, что все дела либо черные, либо белые. Это ошибка: они, чаще всего, серые". "Материал для защиты" есть в любом деле. Можно спорить со степенью вины, мотивами преступления, квалификацией – и именно с этим чаще всего работает адвокат. Конечно, для адвоката победа в любом случае важнее "истины". Но истина – тоже очень расплывчатое понятие. Кроме того, знать ее – одно, а доказать – совсем другое. В моей практике были случаи, когда оправдывали – с моей помощью – виновных людей, чего я не мог не понимать. Однако гораздо хуже, когда происходит обратное: осуждение невиновного. А это, к сожалению, случается гораздо чаще

– В деле Ходорковского на стороне обвинения выступал прокурор Дмитрий Шохин, с которым вы до этого вместе работали по делу об убийстве Сергея Юшенкова, представляя потерпевшую сторону. Каково было оказаться по разные стороны баррикад?

– Да, мы работали с Шохиным по делу Юшенкова, и надо сказать, что Шохин после этого процесса был повышен сразу на два звания и еще получил, по-моему, орден Мужества. И поскольку я в этом деле работал, как мне кажется, довольно продуктивно, то определенный авторитет и у Шохина, и у следователей, которые вели дело, заработал. Дело было расследовано из рук вон плохо, играли роль политические мотивы и спешка, которую устроил тогдашний замгенпрокурора Бирюков. Обвинение опасалось за судьбу дела в суде, тем более что главного обвиняемого Коданева защищал такой сильный адвокат, как Генри Резник. Его участие, кстати сказать, повлияло на мое решение принять это дело.

– Почему? Конкуренция?

– Нет. Мы с Генри Марковичем всегда тепло и уважительно относились друг к другу. Но, не буду объяснять почему, я считал, что ему не следовало брать защиту Коданева. В общем, мы с Шохиным вместе представляли потерпевшую сторону и добились обвинительного приговора в суде присяжных. А потом столкнулись в деле Ходорковского. Шохин оказывал мне всяческие знаки уважения. И это ставило меня в двусмысленное положение. Садимся, значит, мы, адвокаты, в зал суда, входит Шохин – и единственный, с кем здоровается за руку, это я…

– А вы пожимали руку?

– А какие у меня, собственно, были основания этого не делать? Если процессуальные противники не будут здороваться… По молодости я, может, и резче бы себя вел, но с возрастом становишься мудрее.

– У вас есть ученики?

– Двое моих коллег сейчас работают со мной в деле Ходорковского, одному нет 40, другому чуть за 40, и они считают себя моими учениками, хотя должен признаться, что во многих вопроса они куда сильнее меня. Я судебный адвокат, мне больше нравится публичная работа: перекрестные допросы, судебные прения, работа с присяжными, а не "бумажная". Однако сейчас акцент в большинстве дел перемещается от собственно судебной части к предварительному следствию, где главная работа состоит в другом. И это предъявляет совершенно другие требования к адвокату.

– "Романтическая" адвокатура, с которой вы начинали, закончилась совсем или вернется в связи с возвращением суда присяжных?

– Понимаете, изменилась не просто профессия адвоката – общество само по себе сильно изменилось. Сегодня, чего не было в прежнее время, заработок у адвокатов может различаться на порядок, и это во многом зависит только от тебя. У людей масса соблазнов и возможностей, которых тоже не было в советское время. В общем, я и сейчас встречаю молодых коллег, которые в нашей профессии ценят ее высокое предназначение и творческую сторону, но вот таких как я в молодые годы – таких, пожалуй, сейчас нет.

– Вы за суд присяжных?

– Конечно, я за суд присяжных, он значительно более независим, с его помощью у нас наконец-то людей стали оправдывать значительно чаще. Но в самом судопроизводстве все равно заложена какая-то фундаментальная несправедливость. Вроде бы то, что совершил (или не совершил) обвиняемый, представляет некую объективную реальность. Но если у тебя хороший адвокат, шансы на благополучный исход дела больше, чем, если адвокат плохой. Или говорят: "Этот прокурор ни одного дела не проиграл!" Ну, хорошо, прокурор не проиграл, но обвиняемые-то что? Они все были виновны? Или просто прокурор может "переиграть" любого адвоката?

– Нужно отказаться от состязательности сторон?

– Нет, от состязательности сторон отказываться ни в коем случае нельзя, но все-таки хочется, чтобы шансы обвиняемых, и потерпевших тоже, на справедливое рассмотрение дела не зависели от того, какой адвокат представляет их интересы и кто выступает на стороне обвинения.

– Представляете, как это сделать?

– Нет, к сожалению.

– Про адвокатов часто фильмы снимают и книжки пишут. У вас есть любимый герой?

– Я фильмы про адвокатов не смотрю и книжек не читаю.

– Почему? Туфта?

– Абсолютная. Ничего общего с жизнью.

Автор: Анна Рудницкая

Источник: FB

Юрий Маркович Шмидт. Фото Ирины Флиге/НИЦ Мемориал Петербург

Юрий Маркович Шмидт. Фото Ирины Флиге/НИЦ Мемориал Петербург