Юбилей Виктора Файнберга

Виктор Файнберг. Фото AFPИсполнилось 80 лет со дня рождения активного правозащитника, участника московской демонстрации на Красной площади 25 августа 1968 года против оккупации Чехословакии, борца с карательной психиатрией – Виктора Исааковича Файнберга.

 

Файнберг Виктор Исаакович (р. 1931), филолог (Ленинград); за драку с милиционером-антисемитом приговорен к 1 году исправительно-трудовых работ (1957); правозащитник, подписал письмо о процессуальных нарушениях на суде по делу Всероссийского социал-христианского союза освобождения народа (1968), участник демонстрации 25.08.1968 на Красной площади; политзаключенный (1968–1973, Ленинградская СПБ). Психиатрические экспертизы по делу Файнбергa в 1973 г. (ПБ # 5, Ленинград) были переданы В.К. Буковским на Запад.

Жил в Ленинграде, объявил голодовку в защиту Владимира Буковского; подвергался преследованиям: принудительная госпитализация (1974, ПБ # 3, Ленинград), из заключения передавал информацию о карательной психиатрии.

Эмигрировал (1974), жил в Израиле, Великобритании, Франции, выступал в защиту преследуемых в СССР диссидентов, был зарубежным представителем СМОТ. Живет в Париже. Сэр Том Стоппард - английский драматург, режиссёр, киносценарист и критик, - создал пьесу "Каждый хороший парень заслуживает благосклонности" ("Every Good Boy Deserves Favour"), вдохновлённый встречей с Виктором Файнбергом и основываясь на биографии Владимира Буковского. В 1977 в Лондоне в Королевском концертном зале состоялась её премьера.

 


Виктор Файнберг, Арсений Рогинский, Ярослав Горбаневский. Париж, 2005.
"Мемориал" на Парижском книжном салоне. Из архивной коллекции Натальи Горбаневской.

 

Виктор Файнберг. Разговор на Радио Свобода.

Иван Толстой: 26 ноября исполняется 80 лет известному правозащитнику Виктору Файнбергу, одну из семерки отважных, вышедших в августе 1968-го на Красную площадь с протестом против вторжения советских танков в Прагу. Виктор Исаакович, разумеется, будет героем наших разговоров в цикле "Алфавит инакомыслия", но до его буквы мы еще не успели дойти. А поздравить сейчас – на юбилейной неделе – нам приятно. В январе 2011 годы мы с Андреем Гавриловым записывали Файнберга в его парижской квартире. Вот несколько отрывков из этой беседы. Поскольку Виктор Исаакович работал в 50-60-е годы на одном из ленинградских заводов, мы спросили его о настроениях среди рабочих.

Виктор Файнберг: Они смеялись над этой пропагандой. Обычно я обедал в раздевалке - так было и дешевле, и, если уже обедаешь в столовой, то так нагрузишься, что трудно после этого работать. Поэтому у меня был огромный бутерброд, который мне жена готовила, и чай. И там обычно обедали бригадиры, которые меня в полтора раза, а то и вдвое старше, уже войну прошли. И когда я читал что-нибудь из газет, они обычно хохотали. Например, интервью, которое давал, скажем, какой-то знатный токарь Иванов и говорил, что у него машина "Волга", квартира большая. "Конечно, не все так зарабатывают, вот мой напарник - у него только "Москвич", и так далее. Они плакали от смеха, конечно.

Другие говорили о невероятных мучениях английских шахтеров. Они это все знали, но это было как "doublethink ", о котором писал Оруэлл. Конечно, это было во время венгерских событий. Один из этих бригадиров был член партии, это другим нравилось, потому что он мог сообщать закрытые письма ЦК, о чем там говорили и что начальство хочет сделать. У нас было несколько таких. И вот он говорил, что ничего не можем сделать, будет война. Все очень переживали - тем более, венгры сражались на стороне немцев. Вот такой был "doublethink ".

Был молодой человек очень разумный, его сделали главой комсомольской организации, он это все ненавидел, говорил, что "мы ходим в магазины, как в музеи, мы не можем купить этой мебели", но он служил в ГДР еще во время берлинских смут, он совершенно это оправдывал. Это было именно такое двойное, чисто советское, сознание. Любая организация, даже самая скромная, которая не контролируется, была в этом режиме невозможна совершенно. Я вам скажу, например, когда я, ничтоже сумняшеся, решил создать какую-то организацию...

Иван Толстой: Это когда было?

Виктор Файнберг: Это было после Венгерской революции 1956-го года, которая произвела очень сильное впечатление. Сначала о ней очень мало что знали, тем более, что народ расправлялся довольно решительно с гебешниками, это все в газетах было, даже сцены расстрела, но потом, когда это все стало гораздо яснее, тогда у нас в Питере (там есть огромный Политехнический институт) в студенческой среде появилась такая организация, были какие-то слухи, но мы ничего не знали. Мне очень хотелось вступить в контакт с этими людьми, но я решил, что я только в лагере могу это сделать. И в рабочей среде это была такая прослойка молодых работяг, которые хотели дальше учиться на вечернем, в техникумах, в институтах - вот это люди, более грамотные, более "социально охваченные", как сказали бы советские психиатры. Вот этих людей я старался привлечь в свое время, по глупости своей.

Иван Толстой: То есть, нравственность очень коррелирует с образованностью?

Виктор Файнберг: Нет, потому что человек теряется. Некоторые работяги идеализировали старый режим, где все, якобы, было лучше во всех отношениях.

Иван Толстой: Старый дореволюционный?

Виктор Файнберг: Да, во всяком случае пожилые. Другие, молодые работяги, совершенно необразованные, например, говорили: "А чем же дело? Вот печатали бы больше денег, и все было бы в порядке". Так что здесь это было так - без какого-то минимума усвоенной уже информации было очень трудно ориентироваться, потому что это было абсолютно закрытое общество. Я вам приведу пример. Вот я начал создавать мою группу, но мне сказочно повезло, потому что иначе бы я всю свою жизнь грыз бы себя за то, что я посадил молодых людей по глупости своей, ни за что, ни про что. А в это время я встретил диссидентов, совершенно случайно, и для меня это было движение, которое было трудно принять, потому что у меня был совершенно другой темперамент. Это было для меня движение первых христиан — подставляй вторую щеку. А для меня это было невозможно, я по-другому вырос совершенно, я был мальчишкой во время войны, когда нравы были очень жестокие среди мальчишек. Каждый день меня стаи мальчишек били - как жида, я научился один сопротивляться против всех, и это меня воспитало. То есть, мое еврейство меня воспитало. Я понял, что человек может быть один, он может один сопротивляться.

Иван Толстой: Рассказывает Виктор Файнберг. Его действительно в тот раз спасла от ареста случайность.

Виктор Файнберг: Я уже говорил, что я отсидел в тюрьме первый раз, и это спасло моих мальчишек, которых я привлек в свою организацию. Уже листовки должны были печататься 1 декабря (в день, когда убили Кирова), и надо было их сбросить с крыши Дома книги у нас, бывшее здание Зингера.

Андрей Гаврилов:: А что было в листовках?

Виктор Файнберг: Листовки были очень смешные, это было что-то такое... Венгерская революция, конечно, ура, ура! Потом Хрущев. Конечно, страдания рабочего класса, целина, где люди гибли, потому что почти круглые сутки там вкалывали. Потом армейская... В армии хотя еще дедовщины не было такой, но все равно я это знал, я учился в артиллерийском училище, там у нас были такие зверские порядке, каких в предыдущей армии не было. Это не было совершенно против советской власти, это было за демократов, я считал, что «вторая демократия» должна быть, социализм станет демократическим - все по Марксу. Только он не дожил до этого, поэтому пришлось нам самим додумываться.

Иван Толстой: И почему не сбросили листовки?

Виктор Файнберг: Бог помог. Очень просто. Это должно было быть 1 декабря.

Иван Толстой: А год?

Виктор Файнберг: Как раз 40-летие Великой Октябрьской Социалистической Революции.

Иван Толстой: 1957-й.

Виктор Файнберг: И по этому поводу знаменитый вагон Владимира Ильича или даже броневичок поставили у нас в Выборгском районе, где я жил. И в это время мой друг, с которым вместе мы школу кончали, ему увольнительную дали из армии и был праздник, 7 ноября. Весь Питер был пьяный в доску, он меня пригласил, я приехал. У меня был маленький ребенок, три года, пока жена его сажала на горшок, она немножко опоздала, за это время меня напоили, а потом еще у соседа жена уехала с другим, он меня напоил каким-то жутким самогоном. В общем, я был в хорошем состоянии и мой друг также, естественно. Поэтому мы решили пойти погулять и встретить мою жену.

По дороге мы зашли в какое-то общежитие, бараки там были, там мы познакомились с кем-то, а потом я заснул. У нас в Питере уже снег 7 ноября был, и когда я проснулся, я был уже совершенно трезвый, но я испугался за своего друга. Я помню, что мы были в бараке, он с каким то девочками там кокетничал. Я увидел барак, постучался, они открыли, там было очень хорошо натоплено и там сидели три человека: сторож (это была проходная деревообделочного завода, это был маленький заводик), сторожиха и старший лейтенант милиции, довольно здоровый тип. Разница была в том, что я был трезвый уже, а они были все пьяные в доску. И вот это решило дело.

Как только я пришел, они почувствовали добычу, потому что у них уже кровь играла. Инстинктивно они заперли дверь с внутренней стороны, хотя я пришел и говорю: "Простите, пожалуйста, это не общежитие?". Тогда старлей потребовал мой паспорт. Я предъявил свой паспорт, он посмотрел, говорит: "Файнберг? Жид?" Он бы так не сказал, наверное, в присутствии других, но он был дико пьян. И я тогда понял, что мне сидеть, и мне стало так стыдно, потому что не побить его я не мог, это я уже с детства привык, за такое слово я готов был убить. Я думаю: я предаю мировую революцию! Меня посадят из-за этого несчастного старлея, а там ребята ждут и листовки, и все такое!

Иван Толстой: Это были отрывки из беседы с правозащитником Виктором Файнбергом которые мы записали с Андреем Гавриловым на магнитофон и на видеокамеру в январе 2011 года.

Андрей Гаврилов:: Вы знаете, Иван, когда я вспоминаю нашу беседу с Виктором Файнбергом, когда я вспоминаю, что я вообще слышал и знал о Файнберге, я помню, меня всегда не покидало ощущение, что это человек, который стал инакомыслящим, диссидентом и правозащитником по очень забавной причине, может быть, точнее будет сказать по очень необычной причине. Дело в том, что, ни в коем случае ни с кем его не сравнивая, не сопоставляя и, тем более, не проводя никаких градаций, не могу не сказать, что у Виктора Файнберга фантастическое было и сохраняется до сих пор чувство собственного достоинства. Его конфликт с властью, как я его себе представлял, и после беседы с ним я в этом убедился, был вызван во многом тем, что власть не терпела и не позволяла развиться не его политическим взглядам, не его стилистическим взглядам, не каким-то его стилистическим устремлениям, а потому, что власть давила в нем чувство человеческого достоинства.

Если вспомнить его биографию, то, в принципе, конечно, вся жизнь могла пойти по-другому, но он не терпел того, когда его унижали как человека, и это привело к тому, что он стал правозащитником. Вот этим он мне всегда был очень симпатичен, этим он мне всегда по-человечески нравился. Нет, я никому не позволю себя унижать! Вот так советская власть создала себе очень сильного противника. Кстати, не только себе.

Когда Виктор Файнберг уже уехал, эмигрировал, после 1974-го года он жил в разных странах - в Израиле, в Великобритании, во Франции, - он, разумеется, выступал в защиту оставшихся в СССР и преследуемых диссидентов. Но, кроме этого, не могу не сказать, что, как у очень многих других правозащитников, его правозащитная деятельность не знала географических границ. Например, летом 1995 года, в разгар этнических чисток сербами в Боснии, Виктор приехал туда в составе франко-итальянской группы, которая привезла два фургона с гуманитарной помощью для жителей осажденного Сараево. Мне это качество представляется очень ценным - если уж защищать свободу, защищать право, то защищать везде, где в этом есть необходимость.

Кстати, могу сказать интересный факт, который, может, не все знают. Знаменитый британский драматург Том Стоппард в свое время написал пьесу-мюзикл "Каждый мальчик достоин милости". Это, может быть, не очень удачный перевод, но, насколько я знаю, он прижился в русском языке. В этой пьесе он противопоставляет свободу воли и волю к подчинению. Замысел пьесы созрел, когда Стоппард встретился с Виктором Файнбергом, и именно Виктору Файнбергу и Владимиру Буковскому Том Стоппард посвятил эту пьесу.

Иван Толстой: Виктор Исаакович Файнберг, мы от всей души поздравляемым вас со славным юбилеем - 80 лет случаются не каждый день!

Андрей Гаврилов:: Ну, по крайней мере, раз в 80 лет:-)

 


Виктор Файнберг. 25 августа 2009. Дома у Натальи Горбаневской в Париже. Фото Ольги Блинкиной.