Вера Васильева: мой август 1991-го

Вера Васильева, корреспондент портала "Права человека в России" (HRO.org): В августе 1991 года мне было 15, я училась в школе. И сейчас, по прошествии 20 лет, могу с уверенностью сказать, что тогдашние события во многом предопределили мою дальнейшую судьбу, повлияв на выбор журналистики как профессии.

 

Мы с мамой традиционно проводили летние каникулы у бабушки, маминой мамы, в маленьком городке Волгоградской области. На раннее утро 20 августа у нас загодя были взяты билеты на поезд Камышин - Москва. Весь день 19-го числа прошел в садово-огородных хлопотах и приготовлениях к отъезду, и включили телевизор мы только вечером, как раз перед пресс-конференцией ГКЧП.

Политикой я тогда особо не интересовалась, но у меня сформировалось довольно скептическое отношение к советскому строю, вероятно, под влиянием состоявшейся за год до этого моей поездки в США - первую в моей жизни заграницу. Появилось, с чем сравнивать окружавшую действительность.

К тому же, я вдоволь начиталась запретной тогда у нас литературы (наиболее сильное впечатление на меня произвел роман Евгения Замятина "Мы"). После шести месяцев на "загнивающем Западе" - а вернулась я в феврале, когда московские улицы были покрыты подтаявшим и черным от грязи снегом - жизнь в отечестве мне казалась на редкость серой и унылой.

Видимо, по этой причине, я пребывала в абсолютной уверенности, что никаких потрясений в СССР произойти не может, и путч ГКЧП стал для меня настоящим шоком. Телевизионная картинка навсегда врезалась в память - шестеро мрачных мужчин в одинаковых костюмах, трясущиеся руки Геннадия Янаева, балет "Лебединое озеро"...

Ночью я почти не спала от неопределенности и тревоги. Перед выездом к поезду мы позвонили по телефону домой и узнали, что в Москве танки. В моем разгоряченном воображении подростка почему-то нарисовались колонны бронированных машин на Павелецком вокзале, куда мы должны были прибыть. Никаких подробностей мы узнать не успели - нужно было спешить на станцию.

Впрочем, узнавать их было и неоткуда. Еще ночью дедушка попытался с помощью повидавшего виды радиоприемника ловить "вражеские" голоса, но их, наверное, глушили, как в старые-"добрые" времена. Во всяком случае ничего, кроме воя и скрежета услышать не удалось.

Поезд "Камышин - Москва" не скорый, а пассажирский, поэтому останавливается он не только на каждом полустанке, но и у каждого третьего фонарного столба, и в чистом поле. В результате наше возвращение растянулось почти на два дня, ставших поистине мучительными. И отнюдь не из-за удушающей жары в раскаленном на солнце вагоне, а из-за ощущения полнейшей невозможности что-либо предпринять.

Из радиоприемника неумолчно звучали бравурные советские марши, перемежавшиеся "новостями", в рамках которых голос диктора (тоже с интонациями из глухих советских времен) зачитывал постановления ГКЧП.

Постановление №1 приостанавливало деятельность политических партий и общественных организаций, запрещало митинги и уличные шествия.

Постановление №2 запрещало выпуск всех газет кроме девяти: "Труд", "Рабочая трибуна", "Известия", "Правда", "Красная звезда", "Советская Россия", "Московская правда", "Ленинское знамя", "Сельская жизнь".

Откуда в такой полной информационной блокаде, конечно же, без Интернета, мобильных телефонов и прочих обыденностей сегодняшнего дня, в движущемся по степям, лесам и городским окраинам составе стало известно о защитниках Белого дома, о троих погибших ребятах? Не знаю, не помню. Однако подавляющая часть пассажиров нашего вагона с жаром обсуждала происходящее.

Прибыли мы в Москву ранним утром 21 августа, когда уже все по сути благополучно завершилось. Но мы о том, что путч провалился, еще не знали, и я немало удивила маму, когда в категоричной форме потребовала, чтобы мы немедленно отправились к стенам Белого дома. Как и всякий родитель, пекущийся о своем чаде, мама ответила: "Нет". Пришлось прибегнуть к испытанному детскому способу: слезам, которые молниеносно высохли, едва мама поддалась на мои увещевания.

Дальше помню несметное число людей, всеобщую радость победы, к которой где-то в самой глубине души у меня примешивалась капля сожаления - о том, что не довелось принять участие в настоящей борьбе на баррикадах...

Тогда я еще не знала, что баррикады не всегда зримы и осязаемые, а борьба за свободу - уже в новой России - способна затянуться на годы и годы, когда от тщетности усилий перед лицом торжествующей серости порой опускаются руки... Впрочем, это уже совсем другая история.