Хроники "данилкина суда"

Елена СанниковаЕлена Санникова: Приговор Михаилу Ходорковскому и Платону Лебедеву, оставленный Мосгорсудом практически без изменений, имеет невероятно большой объем. Будто специальное задание имели его авторы — запутать и замутить дело так, чтобы вообще никто ничего не мог понять, чтобы уйма времени требовалась для того, чтобы хоть как-то вникнуть во все детали и хитросплетения этого умопомрачительного текста и хоть в чем-то разобраться.

 

 

Если же все-таки начнешь в это творение вникать, то обнаружишь противоречие на противоречии и массу таких абсурдных и взаимоисключающих утверждений, что впору бы серию фельетонов писать, да только вот не до смеха.

В Мосгорсуде адвокаты сравнили этот приговор с болотом: любые попытки его подкорректировать будут напоминать лишь движения, от которых вязнущий в болоте погружается еще глубже в трясину. "Этот приговор нужно только отменять" - внятно объяснили судьям Мосгорсуда адвокаты Лебедева и Ходорковского.

Судья Данилкин в Хамовническом суде читал этот текст подряд четыре дня, начиная в 10 часов утра и заканчивая поздним вечером. Однако же по-хорошему текст такого объема не прочесть вслух и за неделю, и потому Данилкин читал его с такой скоростью, что никто ничего не мог разобрать. Такое и Кафке не снилось.

У меня нет никаких сомнений, что судья Данилкин этого приговора не писал, и я очень сомневаюсь, что его прочли судьи Мосгорсуда.

В первый день чтения приговора к зданию Хамовнического суда пришло очень много людей. Испугавшись этого, власти пригнали ОМОН, разогнали народ, многих задержали и перекрыли улицу.

Количество силовиков, преграждавших подходы к зданию суда все последующие дни чтения приговора, не оставляло никакого сомнения, что этот политический процесс заказан из самых высоких эшелонов власти.

Я присутствовала в зале суда во время чтения приговора не полных три дня и вела дневник, который, пожалуй, пора обнародовать.

28 декабря 2010.

Перекрытая улица произвела впечатление: железные ограждения поперек 7-го Ростовского переулка, милиция, автобусы с ОМОНом — и горстка людей, не больше шести человек. Один с плакатом, обращенным к Ходорковскому и Лебедеву: "Мужики, держитесь, народ с вами!"

Обычно здесь поток машин, ждать приходится, чтобы улицу перейти... На соседних улицах, естественно, образовались пробки.

Подхожу к ограждению.

"Куда идете?" - спрашивают милиционеры.

"В Хамовнический суд"

"Там сейчас все закрыто, пускают только журналистов"

"Будьте любезны, я журналист".

Предъявляю зеленую карточку журналиста. Пропустили.

У входа в суд строже: железные ограждения по периметру перед дверьми, несколько приставов на страже. Показываю карточку, этого им мало Роюсь в сумке, нахожу пресс-карту. Пропустили...

В суде перерыв. На скамье напротив зала номер семь встречаю Ольгу Трусевич. Она тут с утра, прошла с трудом, уйти в перерыве не решается, не пустят обратно, а буфет как назло закрыт. Роюсь в сумке — ни конфетки. Спустилась на всякий случай вниз — да, буфет закрыт, другого нет.

Раздумываю, не успею ли сбегать что-нибудь купить для нее, но конвой уже засуетился, выгоняют нас с этажа на лестницу. Значит, перерыв кончается.

Здесь давно уже установился такой порядок: конвоиры ведут Ходорковского и Лебедева в зал суда через четвертый этаж, а всех посетителей, кто есть на третьем этаже, оттесняют на лестницу вниз, ко второму этажу. Одним словом, зачищают коридор и зал, чтобы ни души из сочувствующих не осталось.

Стоим на лестнице, ждем. Сверху спускаются конвоиры — один, другой, третий... сколько их сегодня? Теряю счет. Наконец, Ходорковский и Лебедев. Улыбаются, ни тени удрученности на лицах, отвечают улыбками на приветствия. Их уводят в зал. Минуты через три разрешают и нам пройти.

15-20. Судья Данилкин входит в зал. Встали, затем сели. (Однако же хорошо, что этот приговор читают не стоя). Начинается (точнее, продолжается) чтение приговора. Данилкин говорит очень тихо и очень быстро. Понять ничего невозможно, как ни напрягайся. Что-то про договоры говорит.

Напрягаю слух. Нет, понять невозможно ничего, единственное повторяющееся слово, которое можно уловить в этом струящемся нечленораздельном потоке — это слово договор. И еще какие-то цифры, а вот какие... Перечисляет какие-то договоры и даты, но к чему и какие... Назван какой-то год — то ли 1995-й, то ли 2005-й.

Данилкин читает с такой невероятной скоростью, что это невозможно назвать чтением. Временами будто спотыкается, натыкаясь на незнакомые слова. Вслушиваюсь. Перечисляет копии каких-то договоров 2001 года. Фразы сливаются в неразборчивый голосовой поток. Даже отдельные слова разобрать — дело безнадежное.

В зале 4 адвоката, 2 прокурора, 9 приставов и охранников, трое из них с автоматами. Двое стоят по обе стороны от подсудимых, как в почетном карауле, у каждого пистолет на поясе.

В зале человек 20 и есть свободные места. Как же потрудились они изолировать в последний момент подсудимых от сочувствующих глаз, от поддержки простых людей, приходивших сюда во время процесса. Что ж, раз так, я буду приходить сюда каждый день, пока читается приговор, хотя бы ненадолго.

Не включается диктофон, батарейки сели. Ольга Трусевич мне тихо говорит: все равно ничего не запишется, слишком тихо читает. За спиной появляется пристав:

"Встаем, выходим из зала".

"За что?"

"За разговоры".

Пытаюсь вступиться за Ольгу.

"Сейчас и вас выведем..."

Чувствую себя нелепо. Но приходится, сжав зубы, промолчать. Теперь еще одним человеком в зале меньше...

Лебедев и Ходорковский что-то пишут. До чего же непринужденно и спокойно они держатся...

15-45. Два пристава вышли из зала. Данилкин читает еще более неразборчиво, будто перемещая кашу во рту, я уже ни слога не могу разобрать. Однако же он периодически останавливается, чтобы разобрать какое-то длинное или непонятное слово, а затем проглатывает его в считанную долю секунды. Интересно,он хоть раз прочел заранее этот текст?

В перерыве кто-то сравнивал Данилкина с пономарем. Не согласна. Пономари разборчивее читают. Конечно, бывают и такие, что читают быстро и невнятно, но они по крайне мере текст знают, не сбиваются так часто, и, кроме того, люди, слушающие их, как правило тоже знают текст, он не меняется веками. А здесь — что-то наспех слепленное, что и сам чтец с трудом разбирает...

15-48. Запинаясь, будто с трудом разбирая, Данилкин произносит какие-то большие цифры. Такое ощущение, будто он каждый раз соображает, как цифру с такими нулями произнести, запинается, поправляется, но сообразив, произносит слово так молниеносно, так что при всем желании не разобрать. "За покупки... миллион...тысяч... тонн... миллиард... в 2001 году... нефти составила..."

Ходорковский сидит со спокойнейшим выражением лица, откинувшись на стуле. Мне кажется, он вот-вот задремлет. Адвокаты переговариваются, им можно.

"В июле 2004... миллион рублей... 2 копейки..." Да-да, какие-то огромные цифры, а под конец обязательно какие-нибудь копейки...

15-52. "В июне... рублей... от 804 до... фунт (или пункт?)... 2001..." Нет, вслушиваться бесполезно. Цифры, цифры... договоры... нефть...

Это и есть чтение приговора в зале суда, в официальной государственной инстанции? Где мы находимся?..

15-58. Смена конвоиров, одно зашли, другие ушли, осталось семеро, те, что с автоматами, сидят, двое в темно-синей форме с кобурой на поясе стоят, как в почетном карауле, по обе стороны от... Кстати, как правильнее это сооружение назвать? Шкаф? Так он стеклянный. Аквариум? Так в него воды не наберешь. Клетка? Решетки нет. Надо бы слово придумать в русском языке для обозначения этого сооружения.

Приставы и конвойные играют на мобильниках. Судья тихо бубнит - цифры, цифры, цифры... Все, ни слова не разобрать, одна нескончаемая мелодия бормотания...

Кстати, до начала заседания мимо меня прошел по коридору прокурор Лахтин. Я хотела пройти, не глядя, но что-то меня дернуло в честные прокурорские глаза заглянуть. Ох, какую же безудержно хитрющую улыбку я получила в ответ! И сейчас напрягаю память: что же напомнила мне эта улыбочка?..

Как-то особенно должна быть устроена психика человека, чтобы понять, что сейчас бубнит себе под нос судья Данилкин. Нужно каким-то шестым чувством для этого обладать. Бывают экстрасенсы, но сюда нужен какой-нибудь особый экстрасенс, желательно специалист по речевым особенностям спешащего выполнить заказ начальства судьи... А срок наказания он также себе под нос пробубнит?..

О, проклевываются какие-то слова. "Доллары США... за тонну... существующий... 25 центов... в Москве составляет... 603 доллара США..." Кто бы мне объяснил, какую часть приговора он сейчас читает?

16-25. Ура, наконец перерыв! Вооруженные плечистые конвоиры в черном и темно-синем вытесняют нас на лестницу вниз. Подсудимых проводят наверх.

Пространство на лестнице и лестничном пролете заполняется диалогами:

"Вы что-нибудь поняли?"

"Ничего не разобрать..."

"Кто-нибудь что-нибудь понимает?"

Вся надежда на адвокатов, они ведь с делом знакомились, бумаги читали...

"Вы что-нибудь понимаете?" - спрашивают журналисты, как только появляются адвокаты.

"С большим трудом", - отвечает Елена Липцер. И поясняет: пересказываются показания свидетелей защиты, но называются вдруг подтверждением вины...

16-40. Перерыв окончен, заходим в зал, встали, затем сели, чтение продолжается. Прокуроры зашли с опозданием минут на 5, их только двое, Лахтин сидит поближе к нам, Шохин — в дальнем уголке стола, ближе к судье (чтоб лучше слышать?..)

Половина зала пуста, 19 человек осталось. За окном темнеет. Данилкин перечисляет какие-то ООО, какие-то цифры, не понять, какие, и какие-то тысячи тонн нефти. Прислушиваюсь: 634 708 тонн нефти... ну, а связка глагольная где?..

Ходорковский что-то пишет, Лебедев взял газету (кажется, он кроссворд разгадывает), за окном стемнело. Снова пытаюсь вслушаться: 25 тысяч килограммов... 893 тонны нефти... Да, прокурор Лахтин куда разборчивее читал, я слышала однажды. А тут — бесполезно пытаться что-либо понять.

Данилкин на самом деле в выгодном положении. Прокуроры говорили — было ясно: бред, а не обвинение. А у Данилкина — ничего не ясно. Кроме того, что задача у него есть — успеть пробормотать все эти кипы страниц до нового года.

Жаль, фотографировать нельзя. Снять бы сейчас Ходорковского с Лебедевым. Кругом — свистопляска какая-то, а они — до чего же спокойны, самодостаточны. Где кинорежиссеры? Вот эти бы кадры сейчас — в их авторские фильмы!

16-56. Первый раз слово "Ходорковский" сквозь поток бормотания донеслось, и вновь — ни слова не разобрать. Дремлет Шохин, по-лисьему улыбается Лахтин. Смотрят в никуда безликие конвоиры. Отсутствующе-недоуменное выражение на лицах приставов. Серьезное, вдумчивое, человеческое — у подсудимых. Один конвоир вдруг громко вздохнул, рассмеялся и закрыл глаза, прислонившись к стенке "аквариума"...

Одно связное словосочетание донеслось: "похищены документы..." Или мне послышалось? А может быть: похищены тонн-нефти...

Вообще-то уметь так надо. Не речь, а какое-то замысловатое журчание ручья. Только вряд ли ручья, скорее уж — мутного потока...

17-02. "Сделки... сделки... решение... управляющая компания..." Как клонит ко сну!.. "ЗАО ЮКОС..." (еще одно разборчивое слово...)

Михаил Борисович что-то спокойно читает, Платон Леонидович разгадывает в газете японский кроссворд...

Вспомнила вдруг: детство, урок чтения, какой-то бесконечно-скучно-советский текст, его невозможно слушать, я раскрашиваю ручкой квадратики на листе в клеточку, получаются ступеньки, интересные фигуры... Потом мама с родительского собрания возвращается: ты квадратики рисуешь на уроке чтения? У тебя что, квадраточтение?.. Вот, чем-то были похожи те мои фигурки на то, что там у Платона Леонидовича получается...

Нет, судья Данилкин всерьез переплюнул Кафку. Там хоть фразы связные какие-никакие были, здесь же — вообще ни слова членораздельного...

Опять в бессвязном потоке прозвучала фамилия Ходорковский, и опять не понять ни слова... Болит голова... Я засыпаю...

"Бизнеса... похищено... работу... 11.1998 года... числился генеральным директором..." Вообще-то неправосудные суды бывают разные. Можно составить классификацию их разновидностей. Теперь вот возникла еще одна разновидность — Данилкин суд. Это суд, в котором никто ничего не может понять.

Чтение становится мелодичным. Мерно, однообразно течет переливчатая мелодия без слов. Между прочим, на это нужен талант. Не каждый так сумеет.

Пристав, сидевший у стенки "аквариума", уснул. Три конвоира играют на мобильниках. Вот еще один молодой журналист уснул, склонившись над тетрадью, а вой девушка, положив подбородок на ладонь, засыпает. О, прокурор Шохин уснул!

Что-то интересное Платон Леонидович нарисовал между тем в сетке кроссворда...

17-18. Звучит связное словосочетание: "Договора заключались..." Еще одно: "договор купли-продажи нефти..." "договоры она распечатывала..." кто она? Что-то про Мордовию — мне не слышится? С одной стороны — сплошное издевательство, а с другой — разве лучше разве было бы, если бы все чинно стояли, а Данилкин читал бы ясно и отчетливо? Впрочем, хоть так, хоть эдак — все уныние и тоска...

17-25. Что-то про суд, Иванникова и директоров... И опять ни слова не разобрать. А, вот: "налогообложение... налоговые льготы... незаконно..." А что между этими словами было? "Все эти действия совершали по его указаниям..." надо же, целых 7 слов разборчивых подряд, но дальше — опять не разобрать ни слова.

Вообще-то если бы Данилкин пропустил сейчас страничку-другую, а то и десять — никто бы ничего не заметил. Нежели не догадается сделать такую простую для себя и для окружающих вещь?

"...На сумму 4 миллиарда 400 миллионов...63 копейки..." Да-да, что за сумма?.. Бесполезно, все равно ничего не разобрать...

И это ему-то Михаил Борисович схемы показывал, объяснял, как дочерние компании с ЮКОСом взаимодействовали, как шли обороты и распределялась прибыль?..

Замечаю вдруг, что подсудимые сейчас просто-напросто красивы. Как же может возвысить человека несломленность и чувство правоты в момент неправосудного приговора...

17-34. Все, я поняла. Данилкин пению учился. Может быть, в детстве, но точно учился. Ему надо не в суде выступать, ему надо на сцене петь, у него точно же есть музыкальный слух и чувство ритма! "Ходорковский с Лебедевым ставили задачу..." что, какую задачу? "..реализовать задачу по похищению нефти..." Что-что?... Платон Леонидович смеется. Он ближе, ему лучше слышно. Ну что же вы, судья Данилкин, ну что же так неразборчиво, я, может быть, тоже посмеяться хочу...

Платон Леонидович, покачав головой, опять раскрыл газету и рисует кроссворд. Шохин спит, Лахтин что-то читает, Михаил Борисович пишет, журналисты тоскуют. Данилкин бубнит-тараторит-поет... Ну и скорость же чтения!

Все неподвижно в зале, так тихо, и при этом — ощущение какого-то нестерпимо быстрого темпа... До чего же хитрющее выражение у прокурора Лахтина. Какое-то лисье-кошачье. Нет, я имею в виду не настоящих кошек и лис, а персонажей из книжек. Из басни, где "Васька слушает, да ест", из Рейнеке Лиса...

Я вспомнила! Вспомнила, на что похожа была улыбка Лахтина там, в коридоре. Ровно год назад нас везли в милицейском автобусе с Триумфальной как раз в эти края, в Хамовническое отделение милиции. Задержанные вели какой-то бесконечный диалог-препирательство с лейтенантом печально известного 2-го милицейского полка, тот что-то говорил, отшучивался, свою фамилию называть отказывался, утверждал, что его дело — следить за порядком, что он закон не нарушает.

И вдруг я его спросила: это не из вашего ли 2-го полка милиционеры забили насмерть человека где-то в районе Выхино? И тут лейтенант залился такой хитрой улыбкой, с которой не сумел совладать и быстро отвел лицо в сторону.

"Как это у вас выразительно получилось", - сказала я тогда.

"Я, что ли, убивал?" - промямлил в ответ лейтенант и залился улыбочкой еще звонче...

17-40. Данилкин перечисляет названия каких-то иностранных компаний, но каких? А, вот, разобрала: один миллиард 407 миллион... рубли... копейки... реализовал на внутреннем рынке...

Интересно, понимают ли заказчики этого процесса, как все это со стороны смотрится? Или же они вообще уже ничего не понимают?..

Платон Леонидович передал записку адвокату, тот улыбнулся, пишет ответ. Сквозь скороговорку Данилкина мелькает периодически 1998 год... А как же насчет срока давности? Интересно, о чем сейчас пересмеивается Платон Леонидович с адвокатом? Адвокат улыбается. Опять упоминается 1998 год. Я даже подробнее разобрала — 5 мая 1998 года, но опять не понять ни слова... Эх, лучше бы Данилкин просто что-нибудь спел!

"Уже с января 1998 года... дальнее зарубежье... 1998-2001-х годах..." мелодия... "Ходорковский... 1997 год..." Что? Караул, он так и до времен Советского Союза может дойти!

17-53. Еще одно словосочетание разобрала: "торговал нефтью...". И еще: "моржа, не облагаемая налогом".

Платон Леонидович между тем красивые узоры в газете начертил.

Данилкин : "Схема... со слов... у ЮКОСа не было подписантов... на Кипре... проблема..." Дальше опять не разобрать ни слова.

18-00. Данилкин перечисляет какие-то иностранные компании. На допрос какого-то свидетеля ссылается, фамилии не разобрать...

Михаил Борисович читает брошюру.

Над судьей Данилкиным российский герб, по правую руку флаг, сам он будто утопает в высоком судейском кресле — маленький, безликий человек в судейской мантии. За что его так? Кто приговорил его к этому позорному столбу? Кто дал ему, безвольному, такую роль — позорить так нелепо не только себя, но и всю страну нашу горькую...

18-04. Опять что-то про 1998 год... Споткнется на длинном слове, прочтет его неразборчиво по складам, и снова — сплошная мелодия... Когда же конец? Пора бы перерыв... опять про моржу что-то...

18-08. Судья Данилкин продолжает чтение, взявшись за голову. Народ потихоньку расходится, в зале всего 16 человек осталось, а приставов с охранниками и конвоирами не многим меньше...

18-16. Платон Леонидович сложил в портфель все лежавшие рядом бумаги, сидит в ожидании — когда же конец? Но Данилкин продолжает...

18-19. Опять что-то про 1998 год. Перечисляет какие-то фантастические суммы. Платон Леонидович сидит откровенно в ожидании, когда же все это кончится и конвой уведет их, наконец. Михаил Борисович тоже не читает уже, сидит в ожидании.

Судья Данилкин, закругляться пора, рабочий день давно уже кончился! Что-что? Каких компаний? Жаль, в диктофоне батарейки сели, эту манеру исполнения надо бы записать для архива, это ведь уникальное нечто!

Мелькает фраза о нефти, похищенной в 1998-1999 годах, дальше опять все неразборчиво...

18-28. SOS, люди добрые, кто-нибудь, остановите же его! Он ведь так сам себя заболтает до смерти! Я неверно считала конвоиров, их здесь больше. Двое сидят по ту сторону "аквариума", их с моего места не было видно.

Нет, чтобы организовать такой судебный процесс, нужно продать дьяволу душу. Но сколько же людей продали ее ни за понюшку табака, за какие-то сомнительные временные блага... Судья Данилкин не сумел пожертвовать теплым судейским местечком ради сохранения чести и совести — и как же он сейчас жалок! Лебедев с МБХ миллиардами пожертвовали ради того, чтобы не пойти на сделку с совестью — и как же они сейчас красивы!

18-33. Данилкин пообещал, что сейчас закончит. Наконец-то. Что-то про перерабатывающие заводы заговорил... И вдруг — совсем другим тоном, с какой-то незлобливо-удивленной досадой: "Одно и то же распечатали..."

Вот тебе раз, и сколько же строк он сейчас понапрасну прочел в довесок к объему и без того фантастическому?

Вспомнился анекдот: Брежнев речь читает, читает, читает... А потом сетует: вот, мерзавцы, три экземпляра вместо одного подсунули...

18-39. "Компании... движение нефти... передавал для перерабатывающей... передавал на комиссию..."

Не честно так, ведь обещал, что закончит...

18-41 уже... Данилкин перечисляет тонны нефти в связи с какими-то компаниями, названий не разобрать... Две минуты уже перечень длится. Такая-то компания — столько-то тонн, такая-то — столько-то... Так у кого же, в конце концов, была украдена нефть?

Опять 1998-й год... Что-то не пойму — он что, старый приговор сейчас читает?

А это действительно так, что такие серьезные сделки на такие суммы с указанием копеек составлялись? "82 миллиона 885 тысяч... рублей, 45 копеек..."

Да когда же он закончит, 18-50 уже!

Как же они весь этот бесконечно-длинный процесс здесь выдержали...

Смотрю на Данилкина, пытаюсь по движению губ различить, что же он говорит — бесполезно. Цифры большие сейчас перечисляет — вот это понятно.

Кактус растет на окне. Большой, красивый. На другом окне тоже кактус и еще пальма. Это разумно — кактусы и пальмы на окна в таких помещениях ставить. Другие цветы здесь бы завяли... У Лахтина выражение лица без изменений — лисье-лисье...

Опять про нефть — то в тоннах, то в килограммах...

Замечаю у конвоира планки орденов. В "горячих точках"? И сложение тела, и выражение лица соответственные... После Чечни — в конвоиры?.. Ну да, куда же ему еще...

18-57. Смена приставов. Конвоиры все те же. Интересно, дают ли им молоко за вредность такой "приговор" слушать?

Все-таки Данилкин — талантливый человек. Не каждый сумеет так вот три часа без перерыва... Теперь про 1999-й год. А про 2000-й когда начнется?..

Опять перечисляет названия компании. Может, опять ему второй экземпляр подсунули? В зале холодно как-то становится, я замерзаю...

19-02. Наконец-то! Объявил окончание, оборвав, как мне показалось, на середине фразы. Завтра продолжение в 10-00.

Выхожу на улицу, иду по пустому переулку. Раз, два, три, четыре... Сколько же их тут — автобусов, битком набитых сотрудниками милиции, спецназа, ОМОНа? Кроме автобусов — крытые фургоны, на одном надпись — ОМОН, на другом — спецназ... Что они делают в этом пустом переулке? Неужели они так безумно всех нас боятся?..

29 декабря.

16-30. Я сижу на скамейке на третьем этаже Хамовнического суда в ожидании перерыва. Наблюдаю безотрадно-унылую картину: множество охранников и приставов заполнили все скамейки перед дверью зала суда, где продолжается чтение приговора Лебедеву и Ходорковскому. Трое в черном, остальные в темно-синем, кто-то с пистолетом, кто-то с автоматом, кто из них конвоиры, кто приставы - не различаю. Задаюсь вопросом: а зачем некоторым приставам такие мощные бронежилеты? Разве они на войне?

7-й Ростовский по-прежнему перекрыт, хоть ни души вокруг. За оцеплением я обнаружила 4 автобуса с бойцами каких-то спецчастей, один милицейский фургон, похожий на воронок, также плотно набитый людьми в форме. Напротив дверей суда - милицейская газель, и дальше какие-то милицейско-омоновские автобусы и машины.

Между прочим, не так-то просто мне было сегодня сюда пройти. В переулке за оцепление пропустили относительно спокойно, а вот в здание долго не хотели пускать. У дверей со всех сторон - ограждения, охрана, приставы пропускать не хотят никого: мол, зал переполнен, перерыва не будет, пускать больше не разрешают.

Однако я все-таки каким-то образом убедила их меня пропустить. Возможно, подействовали мои доводы о том, что лучше будет, если я посижу-попишу на скамейке в суде, чем здесь буду писать о том, как меня не пускают.

Третий "пропускной пункт" уже в самом здании. Там тоже: в зал не пускают, перерыва не будет, мест нет. Я говорю: через два кордона меня пропустили - неужели вы не пустите? Они в конце концов сказали: проходите, но только вас в зал не пустят. Не беспокойтесь, говорю, я дождусь перерыва.

Вот сижу и жду. Но не на скамье напротив зала, она занята охранниками, а рядом с лестницей, здесь тоже скамейка стоит. У меня есть чем заняться, надписываю новогодние открытки политзэкам...

17-26. Перерыв был очень коротким, и вот я опять в зале суда, где судья Данилкин продолжает чтение приговора.

Минуту назад их вел по лестнице целый отряд, конвоиров еще больше, чем вчера. Когда нас впустили в зал, они выстроились в ряд от дверей - ну и отряд особого назначения! И все это множество вооруженных в черном и темно-синем, с автоматами, револьверами, с рациями и в бронежилетах - все это против них двоих...

Ходорковский улыбается.

А Данилкин, кажется, чуть-чуть понятнее стал читать. "Протектор имеет право... письменное уведомление... уведомительные собственники... меморандум... собственник... "

Да, членораздельных слов сегодня больше. Но запинаться горе-чтец стал еще чаще, и, кажется, какие-то слова он произносит просто неправильно.

Из прокуроров сегодня опять только Лахтин и Шохин, адвокатов 5 человек, в том числе Юрий Маркович.

17-34. Ушли родные Ходорковского, он с ними знаками попрощался. Сейчас он что-то пишет, Лебедев скучает. Данилкин продолжает: "Компания... миллионов долларов США... В 2002 году компания выплатила... последняя часть... долларовСША... компания Чико... на конец года компания ..." Понимаю, что идет перечень каких-то иностранных компаний. Затем какая-то миллионная сумма. "Поступала выручка от нефти...информационные... Ходорковского...копмании... в 2002 году..."

Вот что, наверно, песня к завершению близится. Вчера вечером звучал 1998 год, а сегодня 2002-й. Значит, еще один год остался, 2003-й. Наверно, до Нового года прочитать успеет.

17-41.Тихо в зале. Платон Леонидович читает какую-то толстую книгу. Михаил Борисович что-то пишет. Юрий Маркович читает газету. Журналисты строчат на ноутбуках, я вот тоже тут что-то пишу...

Опять цифры, какие-то миллиардные суммы в долларах США, а к чему, какие? Смотрю на Данилкина. Мне кажется, что он ритмично покачивает из стороны в сторону головой, будто поет какую-то забавную песенку, как персонаж из мультика. Вспомнился анекдот застойных лет: "Я ж говорил, что это Брежнев, а ты все: Райкин, Райкин...".

"Ходороковским-и-Лебедевым... организованная группа... зарубежным компаниям... 6 миллиардов... миллионов... тысяч... похищенной нефти...представляла собой компания... с офшорной компанией... денежных потоков... часть информации... Алексей Зубков... движение денежных средств через границу... информация о том ,что... 174 миллиона долларов США..."

То ли я научилась его понимать, то ли он стал читать чуть более разборчиво, но вчера я с трудом разбирала отдельные слова, а сегодня уже - вот, целые словосочетания различаю. Вспомнилась строчка из частушки в одной из передач Шендеровича: "Не создать ли институт психики Буданова..."

Вот-вот, не создать ли институт дикции Данилкина?..

"Всего получено прибыли... финансовые отчеты... полученных ЮКОСом... похищенной нефти... отчетности..."

17-50. Ну надо же, только что смысл целого предложения различила! Что, будто бы, уже находясь под стражей, Ходорковский и Лебедев что-то там похищали. "...ООО НК Юкос... за рубеж... реализация похищенной нефти... 31.10.2004 года, 16.11.2004 года... с адвокатами... Бахмину..."(?)

И что же они такое страшное делали в 2004 году?

"Передавали другим лицам.. находились под стражей... финансовые проекты... передавались...подписывали... которых должна была отправлять... Ходорковский и Лебедев и после ареста... преступно приобретенных денежных средств..."

Ходорковский пишет, Лебедев читает книгу, конвоиры перешептываются о чем-то (им можно). "Определено фактами... группа ... Ходорковский-Лебедев... 2005 года, акционеров... 2004 год... от 2005 года... За период с... 7 млд рублей... Корпорейшен сервисес... 2004 года, номер договора... от 29.05.2004..."

Им что, все договоры ЮКОСа за 2004 год в вину вменяют???

Пристав у окна играет на мобильнике. Двое с пистолетами скучают в "почетном карауле". Данилкин отпивает глоток воды и продолжает пение. Опять перечень договоров 2004 года...

Теперь Ходорковский читает книгу, Лебедев сидит нога на ногу, вот машет кому-то ладонями (изображая, может быть, этот бесконечный перечень договоров).

18-08. "2004 год... Раз, два, три, четыре... Восемь нулей 187..." - говорит Данилкин, отказываясь уже, наверно, соображать, как же называется число с восемью нулями.

А смешного-то между тем мало. Точнее - ничего смешного.

Опять Лебедев читает толстую книгу, Ходорковский задумчиво смотрит в брошюру...

Самое грустное в том, что периоды политических репрессий перестраивают психику человека. Неправосудные суды, бесконечные дни не за вину полученного срока проделывают с человеком такую работу, что он становится ориентирован на внутреннее сопротивление.

Главное для него теперь - не впасть в уныние, не прогнуться, сохранить внутреннее спокойствие, внутреннюю свободу. Но когда-нибудь приходит свобода, и там совсем другой темп, другие требования к человеку, а он уже не может туда в полной мере вернуться...

И что нужнее людям и миру — та ли позитивная работа, которую мог бы совершить человек, если бы его не посадили, или вот это внутреннее спокойствие перед лицом абсурда и зла репрессивной системы, это вот выстраданное чувство своей правоты, это мужество несломленность перед лицом многолетних испытаний неволи, страданий, лишений и мук... Бог весть...

18-15. Данилкин перечисляет какие-то нули... "2004 год... поручение... перечислила со счета.." Какая-то фантастическая сумма...

Вспомнился Салтыков-Щедрин, место из города Глупова, где неграмотный люд читает объявление, но понимает только отдельные слова, написанные крупными буквами: "Известно... наконец нашли..." и в ужасе начинает креститься.

"...Нефти за рубеж... похищена нефть...по 2007 год... Показания свидетеля Ревкуна... сначала похитили... полученная выручка..."

Лебедев смеется. Что-то пишет. Передает написанное адвокату, тот тоже смеется. Лебедев перешептывается с МБХ.

А Данилкин все читает, читает, читает... "С конца 2003 по 2004 ... Ходорковский, Лебедев и другие члены организованной группы..." Перечисляет решения каких-то судов за рубежом, но в связи с чем?

А почему это силовики так не уважают людей? Вот пристав сидит у окна к нам лицом, полулежа на стуле, с таким презрительным и самодовольным видом, как будто развалился у себя дома на диване, с откровенным пренебрежением к нам ко всем. Это Данилкин здесь приставов так воспитывает?...

18-26. "Распоряжались по собственному усмотрению, не советуясь с другими членами компании..." Лебедев смеется. "Цена разницы в рамках... структуры... использовали находящиеся... другие члены организованной группы..." Что-то? Им что, организованную группу вменяют? "Организовали ...зависимых от них компаний... схемы..."

Понять Данилкина трудно еще потому, что какие-то слова он читает просто неправильно. Это и есть приговор? Но ведь любой приговор прежде всего должен быть — по-ня-тен! А этот невозможно понять ни при каких усилиях психики и разума.

Надо же так уметь... я бы так читать не сумела. Да это же талант... Смеяться или плакать? Улыбаться или грустить?.. Наверно, все-таки, лучше смеяться, когда совсем уже не смешно...

18-34. В зле осталось только 15 человек, остальные ушли. "Ходорковский, Лебедев и члены организованной группы..." Открытая Россия...в качестве пожертвований..." Похоже, завтра уже дочитает.

18-39. Упоминаются Алексанян и Бахмина... Поступления в какие-то компании зарубежные... Я что-то не пойму... Их что, в растрате средств на благотворительные цели обвиняют?..

18-43. Опять Лебедева что-то рассмешило. А я вот не научилась еще понимать Данилкина настолько, чтобы смеяться.

Уходит жена Лебедева, он знаками прощается с нею.

Данилкин ускоряет чтение... Голова уже болит вполне ощутимо...

"В 2003 году ЮКОС имел за рубежом... похищенной нефти..."

Лебедев от души смеется. Пристав, сидевший развалясь, встал, подошел к окну...

Ходорковский задумчив, конвоиры скучают, те, что с автоматами, играют на мобильниках, журналисты пишут, Данилкин читает, читает, читает...

Лебедев опять смеется от души. А мне уже совсем не смешно, мне страшно за них. И я вряд ли удивлюсь, если срок будет чудовищно огромный.

18-57. Опять смена караула, часть конвоиров уходит, часть заходит. Лебедев опять смеется какому-то забавному утверждению в приговоре, которое я не сумела разобрать.

Если меня спросят сейчас, что я поняла из всей этой длительной скороговорки, я отвечу, что, кажется, Ходорковский и Лебедев обвиняются в том, что сами у себя что-то украли.

19-00. Данилкин объявляет заседание закрытым, продолжение завтра в 10-00.

30 декабря.

13-50. Уважаю людей, которые здесь сегодня с утра. Я же сумела придти только в обеденное время. Зайти было не просто, минут 10 меня меня пускали приставы. Мол, распоряжение такое: никого не пускать. Первый кордон, тот, что улицу перегораживает, меня с пресс-картой пропустил.

А вот у дверей суда - сложнее. Приставы сначала силой оттеснили меня от двери суда и вытолкали за ограждение, один из них, чином постарше, сначала сказал, что вчера меня не видел. Потом стал беззастенчиво нецензурно ругаться в сторону милиционеров — мол, я же говорил никого не пускать.

На мое замечание, что нельзя ругаться матом в общественном месте, ничего не ответил. Потом вдруг затеял со мной дискуссию о конституции. Мол, вы вот конституции не знаете, статью 55-ю конституции, часть вторую. Вы все о правах и свободах говорите, а в 55-й статье части второй сказано, что права и свободы могут быть ограничены, если это необходимо для защиты прав других граждан и безопасности государства.

"Ну и на какие же права граждан я сейчас посягаю?" - спрашиваю. Он, не больше, не меньше:

"Вы посягаете на безопасность государства".

"Так вы государство защищаете от меня?"

"Я защищаю от вас это здание" - и показывает на вход в Хамовнический суд за своей спиной.

"И каким же образом пострадает государство, если я войду в это здание?"

И так далее, подобные диалоги с людьми в форме можно вести до бесконечности, но они так и не поймут, каких невероятных нелепостей наговорили.

В конце концов он все-таки меня пропустил.

И вот я сижу напротив зала, кругом много конвоиров и немного журналистов, которые тоже ждут.

14-00. Перерыва все нет. Людей мало, но обстановка какая-то нервозная, суетная, не тихо. Снуют люди в форме, избыток каких-то спецназовцев, конвоиров.

Отошла от скамейки, положив на нее пальто, обратно сесть уже не смогла — место занял конвоир с оружием.

Начало третьего, перерыв. Я заношу куртку в зал суда, занимаю место. Конвой просит всех из зала, оттесняет по обыкновению на лестницу. Стоим плотно, народу куда больше, чем вчера, много знакомых. Марина Филипповна тепло здоровается со всеми. Конвой пытается добиться, чтобы мы спустились по лестнице еще ниже, но это уже невозможно. Много знакомых рядом, перерыв проходит незаметно быстро. И снова нервничает конвой, и вот их ведут целым отрядом уже, помахивая автоматами...

Вот что я думаю. Силовики ведь, и конвоиры эти — они ведь на то, чтобы охранять общество от бандитов, ловить преступников. И когда-то ведь им приходится их ловить, тех, кто и сопротивление может оказать. Почему же они испытывают такой страх перед интеллигенцией? Почему эти конвоиры так ощутимо нервничают, когда ведут Ходорковского и Лебедева? Ведь конвоиров так много, а их — всего двое. Почему же они их так боятся?

А потому, наверно, что страх вызывает все неизвестное, не доступное пониманию. Грабитель с ножом — это им понятно. Понятны его цели, мотивы, чувства. А вот интеллигент, не признающий свою вину — это им непонятно. Они не могут понять, как можно сидеть в тюрьме, когда всего-то — покайся, признай свою вину — и ты на свободе...

14-45. Данилкин продолжает чтение, народу в зале битком, не всем хватило мест, некоторые стоят, конвоя и приставов в избытке.

Снова доносится обрывками: "Участники организованной группы..." "хищение нефти..." "похищенная нефть..." Лебедев громко смеется.

14-58. Я кое-что поняла: "...суд согласен с обвинением в отношении снижения количества нефти в связи с допущенной ошибкой при подсчете..." с такой-то по такую-то цифру, и еще чего-то с 139 до 132 миллион рублей... Опять не понимаю. Но чувствую по манере чтения, по выражению лица — к концу дело идет. "Действовали в составе незаконной преступной группы..." "сложная деятельность..." "подставные лица в компании..."

И стоило ли Ходорковскому так внятно и вдумчиво объяснять этому судье схемы взаимодействий ЮКОСа с дочерними компаниями?..

15-00. Смена караула, подошли новые конвоиры с револьверами за поясом, стоят, охраняют... Что-то про членов организованной группы... 2003 год... С 1998 по 2003 годы... Необходимыми познаниями... Ага, Данилкин сейчас обвиняет Ходорковского и Лебедева в том, что они обладали необходимыми познаниями в бухгалтерии.

Ходорковский потрясающе спокоен. Мне кажется, он готов к любому исходу. Он сейчас весь — абсолютная противоположность той фантастике, которая происходит в зале суда. Как же укрепляет человека уверенность в своей правоте.

"Доводы защиты несостоятельны..." "необоснованно заниженные цены..."

Слева от меня — шесть конвоиров, а один, который сидит у меня за спиной, на сотрудника в штатском больше похож.

"Участники организованной группы..." "большинство средств получено..." "квалифицируется как преступление, совершенное лицами, пользующимися своим служебным положением..."

Адвокатов сегодня много. Из прокуроров только Лахтин и Шохин. Много знакомых в зале. И — грустно как-то становится на душе, если сказать по-честному...

15-16. Все, произнес уже нечто коронное. Что только в изоляции от общества возможно исправление подсудимых. Опять какие-то сотни миллиардов рублей с двумя копейками на конце. Опять говорит неразборчиво-быстро... Конвоиры слева от меня в каком-то нервозном ажиотаже. А Ходорковский — устал и спокоен. До глубин спокоен. Едва различимая тихая улыбка на губах. И все ведь в ближайший час уже разрешится...

15-30. Перерыв. Стою на лестнице, плотно заполненной людьми. Конвоиры кричат, чтобы все спускались вниз, на площадку, очень уж хочется им провести подсудимых из зала так, чтобы никто им рукой не махнул. Убедившись, что спустить с лестницы плотную толпу нереально, проводят мимо нас наверх подсудимых. Они улыбаются!

Конвоиры нервничают и суетятся. Вернуться на этаж нам не дают, грубят, кричат и толкают. Оглядываюсь по сторонам. Да здесь же весь цвет российской журналистики! Что же должно было произойти с этой страной, чтобы Данилкины давали себе право теснить и выталкивать из официального учреждения таких людей.

Слышу рядом иностранную речь, здесь корреспонденты зарубежных изданий. Слышу снизу шум, дикий шум прорывающейся в здание прессы, который все нарастает.

Лестница забита вся битком, никак не пройти. Но виноваты не мы, а те, кто не пускает нас на этаж. Приставы начали запускать в зал телевизионщиков — по другой лестнице через четвертый этаж и по этой лестнице вниз. Один, другой, третий, десятый... Сколько же их? Еще и еще бегут вниз с громоздкой аппаратурой. Как они там поместятся? Смотрю вниз, вижу, новых направляют по коридору на второй этаж, чтобы через четвертый этаж спустились на третий. И все это только для того, чтобы нас не пустить вперед них, хоть у нас там занятые места, вещи...

15-36. Еще бегут по лестнице вниз, одна, другая, третья съемочная группа. Полтора года не разрешал судья Данилкин фотографировать в зале суда, теперь же, в последние минуты — пожалуйста. На всех экранах появится этот сюжет в течение часа — улыбающиеся подсудимые и хмурый судья, обвиняющий их в хищении миллиард... миллион... тысяч тонн нефти и двух копеек...

Вот, наконец, начали пускать и нас. По пять человек: пропустят и снова перегородят скамейкой. Наконец и я прохожу, захожу в зал, забитый съемочными группами, камерами, большими микрофонами. За спинами репортеров мне не видно ни стола судьи, ни подсудимых.

Скамейки, на которых мы сидели, составлены одна на другую вдоль стены. Приставы гонят на другой конец зала. Я останавливаюсь, забираюсь на скамейку у стены, но и отсюда мне почти ничего не видно. Рядом со мной забираются и встают на стулья вполне солидные люди.

И вот становится тихо. Данилкин и начинает чтение резолютивной части приговора. Читает по-прежнему тихо, но все-таки внятно.

Четырнадцать лет? То есть столько же, сколько запросил прокурор? Обычно хоть для приличия на два-три года снижают.

Дежурную (и обязательную) фразу — понятен ли вам приговор — судья, естественно, не произносит. "Будьте прокляты вы..." - проносятся в полной тишине слова Марины Филипповны в спину уходящему Данилкину, и мне становится жалко потомков этого ничтожного человека.

В суете слышен женский крик — кто-то уронил телевизионную камеру на голову журналистке. Конвоиры торопят народ, им нужно как можно скорее всех удалить из зала. Опять журналисты оттеснены с этажа на лестницу. Евгения Альбац вступает в безнадежный диалог с более рьяным из них, который перегородил лестницу скамейкой, причинив физическую боль нескольким журналисткам.

Ждем, когда поведут подсудимых, чтобы в последний раз махнуть им рукой. Но их не ведут и не ведут. Оказывается, им читают какое-то постановление, которое будут читать еще очень долго. За окном начинает темнеть. Адвокат Клювгант выходит из зала, проталкивается мимо нас вниз по лестнице, уходит общаться с журналистами. Вернувшись, прочитывает и нам заявление Ходорковского: "Мы с Платоном Лебедевым показываем на своем примере: не надейтесь в России на судебную защиту от чиновника. "Правило Чурова" работает. Но мы не унываем, и того же желаем друзьям".

Здание суда пустеет, нас остается совсем мало, в основном знакомых друг с другом по уличным акциям в защиту политзаключенных. Мы все-таки дожидаемся Ходорковского и Лебедева, машем им на прощание и видим — да, они не унывают.

А 7-й Ростовский по-прежнему оцеплен, по-прежнему стоят автобусы с ОМОНом, хоть все уже разошлись, лишь группка наиболее терпеливых журналистов ждет с камерами отъезда осужденных. У входа на мост стоит человек с плакатом в поддержку Ходорковского. А люди проходят мимо...

Вернувшись домой, я делаю запись в своем блоге: "Пронзительно больно за родителей Ходорковского. А за него (при всем сочувствии) немного радостно: не каждому судьба дает возможность подняться на такую высоту..."

Елена Санникова,
28-30 декабря 2010