Вместо послесловия
Разговор на кухне
(Звон ложек).
– Лидия Свиридова: Твой суп можно улучшить. Вот, например, к маринованному луку очень хорошо идет сок лимона. Попробуй! Только смотри, лимон надо всегда добавлять к концу готовки. Иначе лук никогда не сварится.
– Сергей Смирнов: Про лимон в этом рецепте ничего не было. Но я уточню.
– Ты не уточняй, лучше попробуй! Имей ввиду, важно не переборщить. Лимон – такая штука... Когда я варю солянку – там пять сортов мяса, и прочее и прочее... Представляешь, какой насыщенный бульон? А в тарелку кладется всего-навсего четвертинка кружочка лимона. Не целый кружочек, а четвертинка. И еще перец. Вот сейчас я добавила перца…
– Лучше стало?
– Да, мне так больше нравится. Слушай, Серег, а ты так и не перешел к мясной пище?
– Нет, с чего вдруг.
– У меня внук тоже вегетарианец. Вежливый, хорошо воспитанный ребенок. Однажды (ему было лет семь) он мне прошептал на ухо: "Знаешь, бабуль, я так не люблю мясо! И вообще, всегда его с трудом ем. А родители заставляют!" Я удивилась: "Почему же ты раньше не сказал, что мясо не любишь?" – "Ну... Я не хотел никого обижать". – "Антоша, – говорю я, – ничего страшного. Есть такие люди, вегетарианцы, они мясо не любят и никогда не едят. Наверное, ты у нас такой". Я считаю, что мясо, наверное, нужно, когда нечем его заменить. Если же питанию ребенка большое внимание уделяется, тогда… Я бы не сказала, что Антон у нас в чем-то отстает, или здоровье его страдает. Когда я делаю на всех пельмени, то ему – вареники с картошкой. Однажды говорю: "Антош, ты ведь когда-то и пельмени ел с удовольствием". Отвечает: "Бабуль, да, я их ел, потому что там тесто" (смеется)
– Вареники с картошкой – мое любимое блюдо. К ним хорошо идет чесночная подлива.
– Чеснок, Серега, я люблю. Но кроме меня в доме чеснок не ест никто. Изредка невестки – старшая Лена и младшая Катя. Мужчины не едят. Всегда шутят: "Вам-то бояться нечего, а у нас бывают контакты с женщинами". (Смеется) Впрочем, у нас и вареники мало едят. Все больше пельмени и манты. У себя в Балаково я собираю библиотечку по домоводству...
– Из старых номеров "Науки и жизни" вырезаете ножничками?
– Отовсюду. "Работница", "Крестьянка". Собирала, носила к друзьям в типографию. Там мне делали добропорядочные переплеты. Получилась внушительная библиотека. Дабы не сеять смуту в семье, я собрала невесток и сказала им: "Видите? Вот эти материалы по домоводству – твое наследство, Лена. А вот эти – тебе, Катя". Все разделила, вот… Разумеется, в моей библиотеке не только вырезки. Некоторые люди покупают книги и сразу ставят в шкаф, не читая, чтобы только корешки были видны. Я покупаю и читаю – этим я отличаюсь. А библиотеку по домоводству я покупаю и почти каждое блюдо, для которого там есть рецепт, готовлю. Одна из моих любимых книг по домоводству – "Советы хозяйке", во-о-от такой толщины, 1950 года выпуска. Честное слово, поварские увлечения – мое первое "отклонение от нормы".
– Разве это отклонение? По-моему, совершенно нормально.
Есть и второй "пунктик": коллекционирую кофейные чашечки.
– Такие, маленькие?
– Да. Вообще я кофе люблю. После второго инфаркта врачи сказали: ни-ни. Я возразила: "Наркоманы бывают всякие. Одни курят, другие колются. А я люблю сало, соленое и копченое. И еще кофе, я очень люблю кофе!" Они посовещались и сказали: "Ладно, Лидия Михайловна, давайте так: сало вам все-таки никак нельзя, а кофе пейте, но в очень маленьких количествах". Тогда я купила себе первую чашечку. Теперь их уже много. Каждый день пью кофе из разных чашечек.
Живу на седьмом этаже, пароходы по Волге плавают мимо моего окна. Высшее мое наслаждение – смотреть в окно, потягивать кофе маленькими глоточками и читать названия пароходов...
– Есть города, которые славятся своими промыслами. Например, Тула – это, понятно, самовары, пряники, еще там оружие делают. В Пензе мастерят часы с кукушкой. А кофейные чашечки – где? Разве что в Вене?
– Кофейные чашечки, на мое счастье, делают везде. Купить чашечку нетрудно. Я свои приобретаю в разных городах. Это ведь не только чашечки, но и сувениры на память.
Однажды позвонил Сергей Кривенко и предложил поехать с его группой на неделю в Пермь. Я даже не спросила, зачем. Приехала в Москву...
– Вы прямо как агент на службе. Вам звонят и говорят: "Надо быть на вокзале в такой-то день и час". Вы без лишних слов появляетесь.
– Да-да.
– …и с собой в кармане вороненый пистолет...
– Да-да! (Смеется). Привыкла уже. Ну вот, поехали мы в Пермь, а оттуда, прямо с вокзала – в Чусовой, где музей бывшей политической зоны "Пермь-36". Эта поездка в буквальном смысле перевернула, Серега, мое сознание. Чтобы по-настоящему понять, как существовали заключенные в политзоне "Пермь-36", надо увидеть музей.
Не услышать рассказ, не прочитать воспоминания, а увидеть самому. Признаться, это жутко. Казарма производит тяжелое впечатление, а штрафные изоляторы... это вообще нечто... Когда мы ночевали в местной "гостинице", ночью мне странные видения снились. Будто идет строй людей по этой вот усыпанной щебенкой дорожке. Я слышу шум, шорох щебенки. Трудно было представить, что в этих условиях люди находились не один и не два дня, а пять, десять лет... Это просто жуть.
Когда я подошла к штрафному изолятору… у меня не хватило силы воли перешагнуть порог. Из дверного проема посмотрела внутрь, но не нашла в себе сил сделать шаг вперед. Не представляю, как там может находиться человек. Кривенко хотел меня эмоционально разгрузить в этой поездке, но получилось наоборот.
Когда пришла пора уезжать, думаю, что ж это я, надо в Перми что-нибудь купить на память. Зашла в универмаг и увидела малюсенькую кофейную чашечку цилиндрической формы. Она была вся похожа на яркую лесную поляну, усеяна крошечными цветочками. Я ее купила. Домой ехала в совершенно другом настроении, как будто весна наступила. И все это, поверишь, от покупки чашечки. (Смеется). А у себя в Балаково в первый же день меня угораздило ее разбить. Но настроение уже не испортилось, осталось прежним, весенним.
О себе
– Вы коренная, из Балаково? Кстати, как правильно – "балаковчанка"?
– Я татарка, наверное. (Смеется). Я только по паспорту русская, а татарка, наверное, потому, что родилась в Татарстане и до сих пор люблю все татарское. Мою национальность надо писать так: "волжанка". А правильно – "балаковочка", мы так говорим.
– А мужчина, соответственно, "балаковец"?
– Да, балаковец.
– Балаковец – это нормально.
– А балаковочка – просто красиво! У нас в Балаково может встретиться неухоженная женщина, без косметики, одета немножко неопрятно. Но какие правильные черты лица! Какая хорошая кожа! Не знаю, откуда это все...
– Близость атомной станции? (Смеется).
– Город Балаково построен зэками в конце пятидесятых. Работали расконвоированные, которые женились и оседали тут. Тогда ведь как было: поработал на стройке – давали двух-трехкомнатную квартиру. У нас сейчас живет третье поколение потомков строителей города. Да и в тюрьмах в генетическом плане у нас сидели не самые последние люди, я думаю, потому что у них предки уж очень хороши.
– Неплохо сказано. А вы, значит, тоже с Волги?
– Моя девичья фамилия Панова. А мамина фамилия была Милишина. Панова – по первому своему мужу. Он был офицером. В 1941 году ушел на фронт и сразу погиб. Ей было тогда 18 лет. После войны мама жила в Казани. Работала на каком-то маслозаводе, где было несколько тысяч женщин и двое или трое мужчин.
– Послевоенное время...
– Когда я встала взрослой, мы с мамой говорили уже как взрослые, прекрасно понимали, о чем идет речь. Мама сказала, что они просто ждали, пока мальчики подрастут до того возраста, когда от них можно иметь детей. Другой мечты у женщин военного поколения не было, кроме как нянчить детей.
Папа моложе мамы на десять лет. Родители жили в селе Ильинка, там я и родилась. Родители работали, а меня с братом растил татарский бабай. Его звали Абдулла. Детских садов тогда не было. Абдулла-бабай не мог работать – он был древним старцем. Утром нас приводили к нему, и он нас воспитывал.
– Как в Древнем Риме: молодой Цицерон ходит к учителю перенимать мудрости жизни.
– Да. Только воспитывали меня не по древнеримски, а по-татарски.
– Неужели ели сырое мясо?
– Нет, ну что ты... Абдулла-бабай был моим наставником, если так можно сказать. Втолковывал: "Учись бороться. Для борьбы голова должна быть всегда в холоде. На горячую голову бороться нельзя". Или: "Не наноси своему врагу удары сразу. Если враг силен, то ударишь его, он покачается и выпрямится. Дождись, когда он ослабеет, нанеси ему удар – тогда ты его уничтожишь, он уже не поднимется никогда". Такую суровую науку преподавал мне Абдулла.
– Как ваша семья перебралась в Саратовскую область?
– В Казани спокон веков было очень голодно жить. Впрочем, тогда, наверно, везде было очень голодно жить, да? А вот в Саратове, считалось, жизнь была сытнее. Родители переехали в село Матвеевку, Балаковский район. Помню, в первый год, когда мы переехали, нам дали колхозный дом. Зарплату людям-то не начисляли, платили натурой. В счет зарплаты на складе можно было взять продукты. Пришли родители однажды со склада, выложили все, что взяли... я поверить не могла, хваталась за все сразу! Квашеная капуста, томатный соус, моченые яблоки, соленые огурцы…
– Однако, на моченых яблоках долго не проживешь.
– Ну, и мясо, пожалуйста! И зерно тоже. Хлеб пекли на общей хлебопекарне. Хотя и в русских печках женщины могли печь хлеб сами. После приезда в Матвеевку нам впервые стало сытно жить. Голод – это для меня по сей день самое страшное состояние. Не могу проходить мимо человека, если вижу, что он голодает. Кажется, готова отдать ему все, что имею. А перед тем, как уехать из дома, даже на два дня, варю шесть литров щей, ведро холодца, жарю штук сорок котлет...
– Пропадает, небось?
– Нет. При нынешнем умении все хранить ничего не пропадает. Например, холодец: у меня кастрюля десять литров, что ж я меньше-то варить буду? А у мужа железная воля, он даже не ужинает.
– То-то он у вас на фотографии худой, да и сыновья стройненькие...
– Стройненькие да ладненькие. Между прочим, в нашей семье, хотя она и очень большая, ни один брак не распался. Мы этим гордимся. И еще: у нас не рождаются девочки. Только мальчики. Поэтому фамилия "Свиридов" множится и множится. Я своим мальчишкам говорю: "Ты можешь поссориться с другом, можешь позволить себе его потерять, если вы сильно разошлись. Сегодня один друг, завтра может быть другой. Но если ты потеряешь брата, то второй брат у тебя не появится никогда. Поэтому, как бы ни строились ваши взаимоотношения, вы обязаны не ссориться и быть друг другу всегда опорой и поддержкой".
Мои сыновья друг за друга по-настоящему держатся, хотя у них разница в возрасте – десять лет. Было время, Сергей перебрался на Украину, в Киев. Год прожили там, были, в общем, довольны. За это время все мои деньги уходили на оплату телефонных разговоров. Сергей и Юра каждый день разговаривали по телефону по восемь-десять раз. Юра ездил к брату на каникулы (Юра – студент, учится в академии госслужбы на выпускном курсе). А когда пришла пора Юре возвращаться, Сергей мне сказал по телефону: "Мама, знаешь, я уже неделю не могу найти себе место". Наверное, эти семейных узы нас так тесно связывают, что каждый день мы должны быть в зоне досягаемости. Меня это радует. Невесткам своим я тоже сказала: можно ругаться, не признавать друг друга, даже ненавидеть друг друга, жить по отдельности. А можно все конфликты разрешать сразу, как только они возникают. Оставаться родными людьми гораздо лучше, чем ссориться.
Случай на дороге
– История с сыном еще раз убедила меня, насколько все-таки хороша моя семья. Без ложной скромности скажу: я ее, наверно, построила правильно. Не знаю, что будет после моей смерти, но в этой ситуации мы мужественно пережили несчастье. Это произошло в августе 2004 года. Было девять часов вечера. Младший сын позвонил мне откуда-то из пригорода и сказал: "Мам, я сбил человека. Совершенно не могу отсюда вызвать скорую помощь". Мы быстро вызвали "скорую". Муж сразу поехал на место ДТП.
– Как же это произошло?
– Пешеход был в тяжелой степени опьянения. Свидетели показали, что он просто валялся посреди дороги. Днем еще было видно, что там лежит человек, и машинам удавалось его объехать. Несколько раз водители и прохожие уносили его с дороги на обочину, но он упорно возвращался и либо садился, либо ложился на асфальт. Как он потом рассказал в суде, с 5 до 9 часов вечера он, будучи уже пьяным, выпил еще бутылку водки. Когда стемнело, этот человек внезапно поднялся с дороги и вырос перед машиной в полный рост. Объехать его было невозможно. Юра – я очень горжусь тем, что он выбрал все-таки позицию сохранения жизни человеку – сумел справится с машиной и отвернуть в сторону. Машину разбил, а пьяница отделался сломанной ногой.
– Машину разбил совсем?
– Восстановили ценой больших денег. Главное, машина-то была не наша. По доверенности ездил.
– Кто же он такой, этот самоубийца?
– Какой-то незнакомый нам человек по фамилии Киселев. В больницу мы его отвезли сами. Он был "бомжистого" вида, от него дурно пахло, врачи не спешили оказывать ему медицинскую помощь. Муж его позвонил мне из больницы: "Лид, приедь сюда, врачи не хотят к нему даже подходить". Я испугалась, что из-за какой-нибудь пустяковой травмы он может погибнуть. Приехала.
В больнице меня уже неплохо знали после всех этих инфарктных дел. Стали заниматься этим человеком. Сделали рентген. Сказали: "Идите спокойно домой, его жизни ничто не угрожает. Просто перелом голени, чуть повыше щиколотки". Даже сотрясения мозга у него не было. Но власти откуда-то "прочухали", что замешана Свиридова. Стали давить на врачей. Им предлагали переписать историю болезни и указать там тяжкие телесные повреждения, в том числе черепно-мозговую травму. Врачи отказались.
– А вы узнали эти подробности от врачей?
– Да. Потом была медицинская экспертиза. Полностью исключили черепно-мозговую травму. Но власти настаивали на том, чтобы все-таки провести судебный процесс. Ко мне несколько раз приходили отдельные граждане и передавали, что, мол, мэр города предлагает зайти к нему, и все проблемы моего сына будто бы решатся.
– Договориться предлагал?
– Да. Я сказала, что я не вижу, каким образом мэр города Тимофеев завязан в этом дорожно-транспортном происшествии. После этого Киселев обратился в суд с просьбой возместить ему моральный вред и упущенную выгоду. Тот самый человек, который везде и всюду на вопрос "Где вы работаете?" отвечал "Нигде не работаю", вдруг предъявил трудовой договор о том, что работает в обществе с ограниченной ответственностью "Трансфлот". Рассказал в суде, что работал там исключительно по ночам на разрезке металла. Я спрашиваю: "Наверное, есть приказ о вашем приеме на работу или о назначении на должность?" Он сказал, что нет. То ли это была какая-то незаконная деятельность, то ли он там попросту не работал. Я попросила суд истребовать из Пенсионного фонда сведения о начислении с фонда оплаты Киселева. Но Пенсионный фонд суду отказал, а суд не настаивал. В итоге суд обязал моего сына выплатить 36 тысяч рублей в пользу пешехода.
– Ничего себе!
– Мы обжаловали это решение суда. Если суд в конечном итоге признает, что нужно платить, мы, конечно, подчинимся решению суда. (Я уверена, что договор найма, представленный в суд, липовый). Тяжелее всего, конечно, эту ситуацию пережил мой сын. За первые две недели он потерял 15 килограммов. Был такой период времени, когда я поняла, что он совсем ничего не ест. Пришлось даже обращаться к врачам. Понемногу стресс стал проходить. Я ему всегда говорила: "Юра, самое главное в любой ситуации – сохранить жизнь человеку. Да, не любим мы Киселева, не нравится он нам, напился, столько неприятностей принес. Но главное, что он остался жив. Никто никогда не скажет тебе, что ты убийца. Это самое главное".
Союз солдатских матерей
– В большинстве городов правозащитная организация (и комитеты солдатских матерей не исключение) держится на одной-единственной яркой, активной личности. Это не значит, что остальные члены группы вообще не имеют веса. Но стержень организации – один человек. Я прав?
– Умный руководитель поставит работу так, что он окружит себя личностями. Я считаю себя умным руководителем, потому что около меня всегда есть человек пять-шесть незаурядных. Не люблю людей, которые со всем соглашаются и ни с кем не ссорятся. На мой взгляд, ничего толкового от этих людей ждать нельзя. Если человек приходит с намерением отстоять свои права, чаще всего приходится идти на конфликт. Человек, который априори не может конфликтовать – как он может быть защитником?
– Вы и друг с другом конфликтуете?
– Знаешь какие у нас иногда в Союзе солдатских матерей бывают баталии? Это что-то! Мы ругаемся, по-бабьи, с криком: "А ты вчера вот то-то тому-то сказала, кто тебе позволил?" – "А ты зачем свой нос суешь?". И меня ругают, режут правду-матку в глаза. Но у нас есть золотое правило: все, что происходит внутри нашей организации, ни в коем случае не должно выходить за ее пределы.
– А личностные конфликты бывают?
– Серьезные? Никогда. А так, по мелочи – бывает. Как правило, они связаны с работой, с большими эмоциональными перегрузками, которым подвержены все в Союзе солдатских матерей. Но нам удается из всех этих конфликтов выходить без потерь. Мы не становимся врагами. Конечно, бывает, что человек уходит с тяжелой работы, например, по состоянию здоровья, но они не прощаются навеки, не расстаются с нашим Союзом солдатских матерей. Мы вместе проводим время, встречаем Новый год. Качество друга остается, оно незыблемое.
Да, сегодня Союз солдатских матерей ассоциируется с именем Свиридовой. Всякая организация должна ассоциироваться с одним именем, с одной фамилией. Но если, не приведи Господи, меня завтра не станет, то Союз солдатских матерей будет существовать за счет силы духа тех солдатских матерей, которые рядом со мной. Уверена, что уже в течение недели из них выделится лидер. Союз солдатских матерей останется такой же сильной организацией, какой мы являемся сейчас.
– Я общался с разными организациями солдатских матерей, и почти все они говорили о большой "текучести кадров". Обычная ситуация: мать призывника обращается за поддержкой и, в свою очередь, помогает организации. Но всякие проблемы рано или поздно заканчиваются. Парня комиссуют из армии, или он добивается права на отсрочку. После этого он со своей мамой просто исчезает. В организации есть ма-а-аленький костяк энтузиастов, а остальные приходят и уходят.
Есть люди, которые приходят не для того, чтобы решить свою проблему, а по зову души. Хотя, конечно, изначально каждым из нас движет спасение собственного сына.
– У вас есть членские взносы?
Да-да.
– А местные бизнесмены помогают?
– Конечно. Членские взносы не покрывают и трети наших расходов. Впрочем, деньги нам все равно дают мало, да мы особо и не просим. Какой-нибудь счет за телефон мы вполне можем оплатить. А если бы получили серьезные деньги, нужно было бы держать бухгалтера, который за эти деньги стал бы отчитываться.
– У вас нет бухгалтера?
– Есть. Обыкновенная мамочка, "волонтерша", которая ведет документацию, не получая ни копейки денег. Как и все остальные, как и Свиридова.
– Вы принимаете в Союз всех солдатских мам, кто пожелает?
– Сначала нужно написать заявление о приеме в Союз солдатских матерей. Общее собрание или Совет Союза это заявление рассмотрит. Бывают и случаи отказа.
– Интересно, какие же? Какой-нибудь неадекватный, скандальный человек?
– Как ни странно звучит, на скандального человека часто можно положиться, а в тихом омуте водится больше чертей. Но нет, Серега, у нас другой критерий, сейчас объясню. Каждый человек может вступить в Союз и покинуть Союз, написав заявление. Он может на время приостановить свое членство в организации. Все это предусмотрено Уставом. А вот теперь смотри. Пришла мама, вступила в Союз, свою проблему решила и больше у нас не появлялась. Через три года военкомат "вспоминает" о ее сыне. Она снова приходит в Союз солдатских матерей и пишет заявление о том, чтоб ее приняли в Союз. Это и есть тот единственный случай, когда мы отказываем.
Так вступать в нашу организацию второй раз нельзя. Мы считаем, что у человека были возможности выйти из Союза, написав заявление, или приостановить свое членство. Хоть на десять лет – не возбраняется. Но когда она молча покидает организацию, мы имеем из-за нее большие проблемы, например, с налоговой инспекцией.
– А налоговая причем?
– Налоговый инспектор является и говорит: "У вас по спискам есть Дарья Ивановна. Она член вашего Союза, значит, платила взносы. Тут в журнале стоят прочерки. Куда вы дели деньги Дарьи Ивановны?". Начинаются поиски денег, которых никогда не было. Такие "дарьи ивановны" сильно затрудняют деятельность нашей организации. Вместо того, чтобы защищать права призывников и солдат, мы отбиваемся от налоговых органов, доказывая, что Дарья Ивановна уже давно в Союзе не состоит.
Вообще, налоговые инспекции, все наши власти – не верят, что Союз солдатских матерей существует пятнадцать лет, ходит по судебным инстанциям, ездит по воинским частям, и здесь не крутятся большие деньги. На самом-то деле это вполне понятно. Но как им объяснишь?
За один год, я помню, нас проверяли девять раз. Никаких нарушений не нашли. Они не хотят верить, что мы не платим себе зарплату. Но зачем ее платить? Я что, сначала должна вносить сто рублей, а потом начислять себе из этих денег зарплату? А ведь с этих ста рублей еще надо удержать налоги...
– Понятно. И часто такие "наезды" бывают?
– Главное поле битвы – это помещения. Сколько мы существуем, столько нас и выселяют. Недавно опять была попытка нас выселить. Раньше мы особенно не сопротивлялись. Нам говорили: "В двухнедельный срок освободить помещение!" – мы вставали и освобождали. Но в последний раз, честное слово, надоело бегать. Обустройство каждого офиса требует сил и денег.
Ты был в нашем офисе? Не был? Сереж, это сказка! Мы создали горницу, у нас зимний сад, в котором 90 видов растений. Моя любовь – фиалки, и теперь в офисе цветут поляны фиалок. Мы сделали все по-домашнему, постелили ковры. Никаких жалюзи, как обычно в офисах, у нас нет. Везде обыкновенные женские занавески, с оборочками, рюшечками, бабочками. В общем, мы сказали, что обустраивать все новые и новые офисы мы не будем.
– Это сколько же души нужно вложить!
– А денег? Мы же на эти деньги можем купить лекарства, которые отправляем в Чечню! Сейчас вот нас выселить не удалось. Помещение нам передали в собственность. Но наезды не прекратились. Есть ведь разные формы наездов. Например, мы всего-навсего просили отдать нам помещение на тех же условиях, на которых свои комнаты получил военкомат. Но там комнаты находятся на содержании города. А мы содержим свой офис сами. На сегодняшний день только коммунальные платежи у нас больше 200 долларов.
– Для провинции это, должно быть, много.
– Немало. И разве это не наезд? Конечно, наезд. Но мы будем платить эти 200 долларов, мы докажем всем, что для солдатских матерей деньги значат гораздо меньше, чем кое-кто об этом думает. Когда я семь суток была в реанимации, я по-настоящему прочувствовала, какова ценность денег. Недалеко от меня в палате лежали еще пять человек, все мужики. Я единственная – женщина. Был август, жарко, и мы все оставались голыми, мы были буквально при смерти. Врач, который не уходил из палаты ни на минуту, должен был иметь доступ к любой части тела. Поэтому нас не одевали. Но мне было абсолютно все равно. Я хотела жить. Я боялась заснуть – слышала, что больные-"сердечники" умирают во сне. Боялась, что закрою глаза и больше не проснусь. Меня вводили в сон посредством уколов, чтобы меня отключить: все-таки сон был нужен.
И однажды я подумала: зачем я всю жизнь копила деньги и покупала какие-то ковры? На кой черт мне сдался этот хрусталь, который с трудом запихиваешь в сервант, уже ставить некуда? Чтобы купить дурацкую вазочку, я три месяца откладываю деньги, лишаю себя удовольствия съездить в путешествие, или накрыть богатый стол, посадить вокруг друзей и спеть десяток песен под гитару, или съездить за город, развести костер и целую ночь веселиться, отдыхать...
Из больницы я выписалась совсем иным человеком. Деньги для меня, конечно, существуют, я их зарабатываю, но для чего? Чтобы вложить их в спасение жизни – своей, кого-то из друзей, а то и вовсе незнакомых людей. Деньги – это вещь, придуманная людьми не для счастья, а для несчастья. Так что работа в нашем Союзе чисто добровольная, неоплачиваемая. Сейчас в организации 70 человек, которых приходят изо дня в день. Конечно, существует график. Ежедневно в офисе должно находиться не меньше двух человек. Обычно – четыре-пять.
– Но ведь они не профессиональные юристы. Чем они занимаются?
– Принимают гражданина, получают от него первичную информацию. Гражданин собственноручно заполняет анкету-заявление. В затруднительных ситуациях, когда есть сомнения, они связываются со мной. Хотя, если я в Балаково, то обычно провожу много времени в Союзе. Помогаю составлять жалобы, даю консультации. Если случай трудный, им занимается профессиональный адвокат. Еще у нас есть врач.
– Как работает профессиональный адвокат? Тоже на добровольных началах?
– Как правило, адвокат работает бесплатно, то есть, денег с нас не берет. В области много адвокатов, которые нам охотно помогают. Звоним такому человеку с личной просьбой: "К тебе сейчас придет Варвара Сидоровна, ты ей помоги, пожалуйста". Да и сам Союз солдатских матерей зарегистрирован благодаря адвокату Владимиру Шивареву. Если накатывает много судебных процессов и я не справляюсь, адвокаты ведут суды буквально за копейки. Впрочем, и платить можно по-разному.
Мы живем в маленьком региональном городе, где очень легко задавить человека, в том числе адвоката. Рано или поздно публичный человек нуждается в поддержке общественности. Иной организации, которая могла бы обеспечить такую общественную поддержку, кроме Союза солдатских матерей, в области вряд ли найдешь. И мы своим адвокатам такую общественную поддержку обеспечиваем. Порой адвокат, который видит пробелы в законодательстве, которого беспокоит общественно-политическая ситуация, стремится стать, например, депутатом. Мы помогаем ему в предвыборной кампании. Можно считать это платой или нет?
– Значит, вы в какой-то степени вовлечены и в политическую деятельность?
– Конечно. Можно сказать, мы участвуем во всех выборах. Более того, чтобы заполучить нас в качестве союзника, идет борьба.
– А на вашем имидже как общественной организации это не сказывается? Многие придерживаются мнения, что правозащитники должны быть вне политики.
– Правозащитники – это, несомненно, политики. Допустим, мы знаем, что какой-то человек по жизни далек от политической борьбы, но очень силен как юрист, и в Государственной Думе, наверное, он может изменить ситуацию. Что тогда? Конечно, мы его поддерживаем. Очень многие кандидаты, которым помогал Союз, добились своих целей. На разных уровнях.
– И на губернаторском?
Губернатор Аяцков и большая политика
– Бывший губернатор наш, Дмитрий Федорович Аяцков, не без нашей поддержки стал губернатором. На самом деле у меня совершенно особое отношение к нему. Я не отношусь к тем людям, которые бьют, которые способны бить лежачего. Сейчас он просто подвергается травле. Участвовать в этом – не в моих принципах. Об Аяцкове я тебе расскажу то, что никогда никому не рассказывала. И ты это обязательно опубликуй.
– Интересно.
– До Аяцкова губернатором области был Юрий Белых. Он меня сильно не любил. Требовал, чтоб меня уволили. Я тогда работала директором пресс-центра на "Балаковорезинотехнике". Там был мудрый руководитель – Владимир Николаевич Еловиков. Он пригласил меня к себе и говорит: "Белых сказал, что не будет помогать выплачивать нашему многотысячному коллективу зарплату до тех пор, пока Вы, Лидия Михайловна, у нас работаете. Прошу вас, оставьте Союз солдатских матерей. Пощадите людей, которые пять месяцев не получали зарплату!" Я ответила, что сутки подумаю. На следующее утро пришла и сказала: "Владимир Николаевич, я вас люблю и уважаю. Пожалуйста, увольняйте меня с работы, но я Союз солдатских матерей не оставлю. Отрапортуйте Белых, что Свиридова не работает, и выдайте зарплату".
– Уволил?
– Оставил. Уж не знаю как. С зарплатой по-прежнему были трудности, но не из-за меня, конечно. И тут внезапно Белых сняли. Ельцин назначил губернатором Аяцкова. На четвертый день своего пребывания во власти Аяцков получил письмо от одной солдатской матери: мол, приезжайте к нам в Балаково и объясните, как вы намерены защищать Союз солдатских матерей и Свиридову от нападок, сколько может продолжаться эта травля...
И вот у нас идет общее собрание Союза солдатских матерей, люди со всей области. Открывается дверь и входит губернатор Аяцков, а с ним и новый мэр Балаково Алексей Саурин, кстати, мой бывший сосед по дому. Народ стал рассказывать губернатору о том, что такое Союз солдатских матерей, кому и как он помогает.
Одна мамочка долго объясняла Аяцкову, что творили с ее сыном в армии и как вмешательство Союза предотвратило его гибель. Когда его удалось оттуда вызволить, он при росте 190 сантиметров весил 60 килограммов и почти ослеп.
Аяцков встал и сказал: "Свиридову больше никто не тронет. С сегодняшнего дня я назначаю ее своим помощником". Это было как гром среди ясного неба. Народ аплодировал. Надо же, губернатор всего-ничего в должности, а какие решения принимает! Стало быть, у Союза солдатских матерей проблемы закончились.
Но мы же знаем, что солдатские матери никак не могут долго и мирно работать в одной упряжке с властями. Как ни крути, та армия, которая существует, угодна власти. Ее сами власти сделали такой. И пока она такая, ни о каком долговременном сотрудничестве не может быть речи. Я не стала делать громкие заявления, а просто подумала: "Не приеду к нему, не получу это назначение, он забудет, и все останется, как есть".
– Забылось?
– Я не ездила за этим назначением месяцев семь. Пошли первые критические отклики в сторону Аяцкова. Мол, время идет, а вы ничего не делаете, в области и здесь плохо, и там, и вот тут... Однажды по телевидению Аяцков выдал в интервью: "Критиковать вы все мастера, а я сейчас один. Не могу я последствия работы старой команды в одночасье исправить. В областном правительстве есть вакантные должности. Приходите и работайте. Но ведь кого я ни приглашу, никто не хочет! Например, позвал Свиридову стать моим помощником. Думаете, она пошла? Нет!" И добавил, что, мол, кричать-то ей легче, чем дело делать.
На следующее утро я села в машину и поехала в Саратов. Пришла в отдел по работе с регионами и представилась: "Здравствуйте, я Свиридова". Они говорят: "А-а-а, да-да, тут ваши документы давно лежат. Что-то вы задержались. Пожалуйста, получите удостоверение помощника". Так я за десять минут обрела все полномочия внештатного помощника. Мне объяснили, что работы будет много, но зарплата за это не полагается.
– И сразу стало понятно, почему столько вакантных мест в правительстве. (Смеется).
– Да! Хотя, признаться, это удостоверение мне потом не раз очень здорово помогало.
– А как Аяцков в личном плане? С ним было трудно работать?
– Аяцков – человек без амбиций, настоящий русский мужик со всеми достоинствами и недостатками такой натуры. Если ему нужно что-то узнать, он не посмотрит, что он губернатор, а Свиридова – простая пенсионерка. Он часто сам звонил мне домой. И я ему могла позвонить, а если не оказывалось на месте, оставить секретарю просьбу: "Пожалуйста, передайте Дмитрию Федоровичу, что звонила Свиридова". – "Хорошо, передам". Телефонный звонок мог раздаться даже в полночь. Аяцков сообщал, что только что приехал из района, узнал о звонке и теперь интересуется: что случилось?
– Можно сказать, у вас с ним было взаимопонимание?
– Все было сложнее. Он нередко меня укорял: "Ты должна понять, что разваливаешь армию. Посмотри, ты не дала призвать такого-то, и вот этого, и вон того..." Я начинала доказывать, что работать надо в рамках закона. Мы с Аяцковым оба – люди взрывные. Бывало, уже после третьей фразы орали друг на друга. В какой-то момент один из нас говорил: "Так, давай потише", – и мы переходили на спокойный тон. В конце концов споры оканчивались удовлетворением всех просьб Свиридовой. Если сказано, что в зоопарке мясо тигру не докладывали, то с завтрашнего дня мяса докладывали. (Смеется).
Вот так мы с ним работали все восемь лет. На выборах разругались в пух и прах. То, что случилось в Балаково – полностью его "заслуга".
– Что именно?
– Народ проголосовал за действующего мэра...
– То есть за вашего бывшего соседа?
– Да. 76% голосов было отдано за него.
– Тем временем он выехал, наверное, из малометражки?
– В трехкомнатную квартиру выехал. В панельном доме. Я была его доверенным лицом на этих выборах, несмотря на разногласия по некоторым вопросам. Но он помогал.
Например, я два раза в Чечню съездила с гуманитарным караваном. Эта гуманитарная помощь, сам груз, был собран Союзом солдатских матерей, а все транспортные затраты – сто тысяч рублей за каждую поездку – покрывала мэрия. И когда настали выборы, я видела, что у него огромная народная поддержка.
Естественно, когда ко мне обратились разные кандидаты с предложениями стать их доверенным лицом, я посчитала, что как лидер общественной организации я должна встать на ту сторону, где большинство людей. Так я стала доверенным лицом Саурина на выборах. Он выиграл выборы, но это не входило в планы Аяцкова – у него был свой человек на должность мэра. Ко второму туру решением суда Саурин был снят с выборов. Областная избирательная комиссия ликвидировала итоги голосования на трех избирательных участках и назначила второй тур.
– Где фаворитом был, естественно, человек Аяцкова.
– Да. Когда люди увидели, что идет стычка между губернатором и мэром, и что губернатор явно сильнее, все постарались обезопасить себя. Стали потихонечку уходить в тень. Рядом с Сауриным осталось несколько человек, в том числе и я. Аяцков прислал саратовскую областную комиссию принимать итоги выборов. Представляешь! Абсолютно незаконно!
Часть председателей участковых избирательных комиссий отказалась признать областную комиссию, и выборы проводили по нашим, законным бюллетеням. А другая часть председателей избиркомов поменяла бюллетени на новые, где стояли фамилии двух других кандидатов, естественно, без Саурина. Потом, конечно, решение суда было отменено, однако...
– В связи с чем был снят с выборов Саурин?
– У него был домик в деревне. Он указал размер площади меньше, чем на самом деле. Какой-то там метр... Саурин-то не сам готовил эти документы, а доверял подчиненным. Я обратилась к народу по телевидению: "Послезавтра вы придете на избирательные участки – голосуйте против всех". И результат выборов был такой: там, где фамилия Саурина была – большинство проголосовало за него, а там, где не было – против всех.
После выборов я пришла домой, время было десять часов вечера. Мне позвонили и сообщили, что из Саратова выехала большая группа ОМОНовцев с заданием арестовать Саурина. Я прыгнула в первую попавшуюся машину, примчалась к нему и говорю: "Алексей Иванович, пожалуйста, уезжай, главное – не дать тебя арестовать, а потом будем разбираться, что и как". Он действительно уехал с семьей.
Утром здание мэрии было занято ОМОНом, в город стянута милиция со всей Саратовской области, на улицах автоматчики. Это в 2001-м году!
Балаковская милиция отказалась участвовать в этой акции. Тогда их заперли в УВД и не давали никуда выходить. А с других городов милиционеры съехались. Пытались у нас вырвать видеокамеру, разбили. Я подошла и говорю: "Ладно, молодые люди. Мы камеру худо-бедно собрали. Но там не хватает окуляра. Камера, между прочим, стоит сорок тысяч. Или вы сейчас мне находите этот окуляр, или моя фамилия Свиридова!"
Шестнадцать милиционеров сквозь пальцы просеивали снег. Искали эту линзу и нашли. (Смеется)
Потом писали телеграммы в Москву: "Уберите автоматчиков с улиц города, потому что прольется кровь...". Аяцков делал заявления, что, мол, полтора десятка сумасшедших мутят воду, а так все нормально... Такие взаимоотношения были с Аяцковым.
Несмотря на это, когда прошла информация, что в Магадане замерзли призывники, и среди них есть саратовцы, Аяцков ночью звонил мне домой. Звонил с такими словами: "Лидия Михайловна, извини, я поздно звоню, но мне сказали, там саратовцы есть, давай чего-нибудь думать-делать. Поедешь ты или я, может быть, команду соберу, или что?"
– Что же с произошло с мэром?
– Мэра мы прятали, наверное, три месяца. За это время наши доблестные депутаты (в числе которых были и те, которых поддерживал несколько лет назад в предыдущие созывы Союз солдатских матерей) поменяли устав города. Теперь мэра стал выбирать не весь народ, а только депутаты. Они избрали нового мэра. Саурин получился вроде "мэра в изгнании".
В это время мы подали жалобу в Верховный суд. Он признал снятие Саурина с выборов незаконным, как и результаты выборов в Балаково. Саурина пригласил Путин и, чтоб не создавать в России прецедента, дал ему должность начальника Департамента охотничьих ресурсов.
– Вроде главного егеря.
– Мы его называем "Главный ловчий". Саурин мне потом сказал: "Знаешь, надо реально смотреть на вещи. Все равно устав города уже изменился, мэром я не стану. Давай сделаем так. Я поработаю "главным ловчим", а когда наступят выборы губернатора, выдвину свою кандидатуру". И мы довели это мнение до балаковцев, все сказали "хорошо" и стали ждать, когда наступят выборы. Ну а выборы, как известно, не наступили и никогда не наступят...
– Никто так далеко не смотрел.
– Да. Саурин сейчас в чине генерала армии, работает здесь, в Москве, в Министерстве сельского хозяйства. Он очень способный, талантливый руководитель не из разряда зашоренных старцев, а из достаточно молодых и хороших людей. Очень много мне помогает, кстати.
С гуманитарным грузом в Чечню
– Про то, как я ездила в Чечню и Дагестан, нельзя толком рассказать в интервью. Про это надо писать книгу. А если в одной фразе – я подозревала, что в России много хороших людей, но не предполагала, что так много.
Я обросла большим количеством знакомых среди чеченцев, дагестанцев, русских, гражданских, военных... Каждый из них – личность. Теперь я ощущаю себя счастливым человеком только потому, что поездки в Чечню позволили мне познакомиться с этими людьми.
– Когда вы ездили в Чечню?
– Первый раз 7 октября 1999 года.
– Начало второй войны
– Да, совпало. 7 октября мы приехали в Чечню, шесть человек, и в этот же день туда ввели войска. На наших глазах. Мы не могли проехать: несколько часов все дороги были заняты колоннами с военной техникой. Приходилось подолгу стоять. Офицеры подходили к нам закурить, я каждому из них давала иконку и свою визитную карточку. Они читали – Союз солдатских матерей – и спрашивали: "Солдатские матери помогут остановить эту войну?" Сколько надежды звучало у офицеров в голосе!
Что бы ни говорили офицеры в Генштабе, мол, мы тут разваливаем армию, – а все-таки и у солдата, и у офицера в трудный момент есть надежда на комитеты солдатских матерей.
– Это была гуманитарная миссия? Вы привозили помощь, чтобы там раздавать? Искали кого-то из пропавших?
– В основном мы были в солдатских госпиталях. Когда первый раз поехали туда, никто нас, конечно, не предупреждал, что через два дня начнется война. Мы всего-то везли солдатам варенье, много теплых вещей, медикаменты, и так далее.
– Куда везли?
– Были в Автурах и в Ботлихе. Ездила в 31-ю десантную дивизию. С офицерами и солдатами этой дивизии у нас были очень тесные связи, там служило много балаковцев. Мы поехали туда к ним. Все это организовывалось под патронажем Георгия Ивановича Шпака. Он тогда работал главным десантником страны.
Я Шпака в глаза никогда не видела, но знала его прямой телефон и звонила ему в любое время суток. Трубку снимал всегда сам. И все мои вопросы решал сам. Когда я позвонила и сказала, что еду в 31-ю бригаду ВДВ, но мне страшно, все-таки в первый раз – он мне сказал: "Свиридова, ты геройство не проявляй. Одно дело геройство проявлять на берегу Волги под жарким солнцем, а другое дело на войне в Чечне. Доедешь до Каспийска, там тебя будут ждать сопровождающие офицеры. Ищи их на сборном пункте республиканского военкомата".
Действительно, в Каспийске нас ждали пять подполковников, которых Георгий Иванович выслал меня встречать. Подполковники были голодные и грязные. Они только что вышли из гор, а в городе у них никаких знакомых, да и с деньгами туго.
– А у вас – целый обоз с продуктами!
Не обоз – караван! КАМАЗы-длинномеры! (Смеется). Мы забрали этих подполковников. Созвонились с одним их рабочих общежитий в Каспийске – оно принадлежало акционерному обществу "Дагдизель". Там за смешную плату, 40 рублей в сутки с человека, нас поселили в комнатах со всеми удобствами. Подполковники битых полтора часа каждый (!) стояли под струей горячей воды в душе. Мы подарили им наши знаменитые балаковские мочалки.
– ? Какие-то особенные мочалки?
– Да, у нас делают. Красивые такие.
– Ну а дальше, в горы ехали?
– Да, на машинах в Чечню нельзя. Предупреждали: могут машину взорвать, погибнут и водители, и груз. По телефону из Балаково я просила Георгия Ивановича Шпака дать мне вертолет. Он долго хохотал в трубку: "Я, генерал-полковник, должен за неделю вставать в очередь, чтобы мне дали вертолет. Мне приходится подстраивать свою поездку к их графику! А вы, значит, прибудете – и нате вам вертолет!".
Ясно, вертолеты в дефиците. Но все же надо как-то добираться. В Дагестане, а точнее, в Махачкале, решила попытаться "выбить" вертолет. Прихожу, поднимаюсь на второй этаж. Там сидят два дежурных летчика. Причем, несмотря на осень, стояла такая жара, что они летный комбинезон надевали прямо на голое тело. Ни маек, ни рубашек. Я как-то неловко себя почувствовала.
"Здравствуйте, я такая-то". Документы не спрашивают. Продолжаю: "Вот, хочу вертолет на завтра". – "А вам какой надо?". И назвали несколько моделей вертолетов. Я сразу поняла, что они надо мной издеваются, но виду не подала и тяну свое дальше: "Нужно, чтобы вся моя гуманитарная помощь уместилась". – "И сколько же у вас гуманитарной помощи?" – "Не знаю по весу, но у нас много одеял, шерстяных и ватных, они очень объемные и заняли почти полностью КАМАЗ". – "Ага, ну вот, например, такой вертолет вам хватит?" – "Я не знаю..." А про себя думаю: погодите, я вам еще покажу за эти издевательства! Они пошептались и выдали: "Ладно, во сколько полетите?". Я держу злость внутри: "В шесть утра". – "Хорошо, пусть в шесть". Я говорю: "А может, лучше в семь?" – "Можно и в семь". – "Нет, все-таки, наверное, в девять!". – "Вы определитесь, наконец, когда лететь?". – "В девять". – "Договорились. В девять утра в Каспийске на вертолетной площадке". – "Так это не шутка?" – "Девушка, мы здесь не шутим".
Думаю, какая я вам девушка... я уже бабушка... Выхожу совсем ошарашенная. Завтра в девять мы летим в Ботлих – это высоко в дагестанских горах, там стояли десантники...
– Действительно был вертолет?
– Всю ночь мы распределяли гуманитарную помощь. Там же не все предназначалось десантникам. Много было, например, для военных госпиталей. Света не было, и мы на ощупь определяли, что в госпиталь, а что десантникам. Утром, когда еще толком и не рассвело, мы стояли на этой вертолетной площадке. Я убедилась, что на самом деле – не шутка! Был вертолет, и был экипаж.
Пилоты помогли загрузить вещи. Вертолет оказался заполнен до потолка, до такой степени, что я в этот вертолет не могла войти и сесть по-человечески, меня просто затолкнули внутрь. Сорок минут до Ботлиха. Как нас встречали десантники! Со всех сторон к вертолету спешили бойцы. Офицеры тоже прибежали, когда узнали, что приехала Свиридова с гуманитарным грузом. К вертолету подогнали машины.
Встречались как старые добрые знакомые. Писем я оттуда привезла целый мешок – почта в Чечне не ходила, и я отправляла эти письма уже из Балаково. Они меня очень долго не отпускали. Я им: "Мне надо обратно в Каспийск". А они мне: "Ну, посиди с нами еще полчасика". Проходило полчаса. "Еще чуть-чуть..." В общем, улетели уже вечером.
А спустя примерно три недели я узнала, что десантникам был отдан приказ взять высоту "Ослиное ухо" (а я еще, помню, фотографировалась на ее фоне). Сверху их расстреливали боевики. По телевизору, когда показывали растерзанные тела наших ребят, я узнавала в них тех офицеров и солдат, которые со мной прощались…
У меня много хороших знакомых из этого периода. Вот, например, Анатолий Улунов, полковник медицинской службы. Много лет служил заместителем начмеда Приволжского округа, жил в Самаре. В июне 1999 года был назначен начальником медслужбы Северо-Кавказского военного округа. Много нам помогал. За суровым внешним обликом он прятал душевную нежность. Член Союза писателей, у него много книг вышло. Он и мне, кстати, в Чечне посветил стихи. Такое неказистое стихотворение, но очень для меня дорогое:
Мимолетное свидание,
Горький привкус на губах,
А потом воспоминанья,
В чувствах, в лицах и стихах.
Потянулись дни разлуки
В вечность целую длинной,
Эшафот душевной муки,
Где расстались мы с тобой.
Солдатские отцы
– Кстати, а у вас в организации, что, действительно нет мужчин? Почему? Солдатские отцы, они разве отсутствуют в природе?.
Ну, как же! У нас есть мужчины, но, действительно, они у нас по статусу не члены организации, а "люди, поддерживающие организацию".
– Так у вас, значит, дискриминация по половому признаку?
– (Смеется) Да, у нас дискриминация по половому признаку. Потому что у нас к мужчинам совершенно особенное нежное отношение по сравнению с другими членами союза. Их мало. Всего человек шесть. Они у нас от всего освобождены. Единственное, когда электропроводку подправить... в этом роде. Если на мамочек мы можем накричать, то на мужчин – никогда. Мамочек мы зовем обычно "Света", "Лида", "Валя"… К мужчинам обращаемся строго по имени-отчеству. Конечно, дискриминация! Женщин мы дискриминируем по отношению к мужчинам.
– Но, в самом деле, мне интересно услышать мнение руководителя именно такой организации. Матери проявляют активность – нормальную, на мой взгляд, вполне здоровую – защищая своих детей, когда речь идет о призыве, а потом и чужих детей. В то же время отцы этим делом как будто не озабочены. Вы сами сказали, 70 женщин и только 6 мужчин... "от всего освобожденных"...
– Почти три четверти женщин, состоящих в нашей организации, воспитывают детей без мужей. Это тебе как? Я не могу сказать за всех, но к нам идут обычно как раз те женщины, которые не имеют опоры, поддержки, которые страдают от одиночества. Мы же стараемся для них и для себя. Например, праздники проводим: накрываем столы красивые, приглашаем баянистов, русский народный хор… Для каждой женщины очень важно ощущать рядом надежное плечо мужа или просто любимого мужчины. А если его нет, то все равно, чье это будет плечо, лишь бы оно было. Приходят к нам.
– Ну, все-таки толкает не это, а проблема с сыном и военкоматом.
– Сын сам не может защищаться, потому что недостаточно взрослый, а защитить некому, потому что папы рядом нет, либо папа такой, что защитить не может. Но почему ты говоришь, что на прием с жалобами идет больше женщин? В нашу организацию приходит больше мужчин.
– Как, и вместе с сыновьями?
– Нет, вместо сыновей. Мужчины, в основном, приходят, когда их сыновья уже в армии. Когда сын – призывник, приходит мама. Бывает, что и папа, но намного реже. Я, Сергей, не очень люблю работать с мужчинами. Можешь как угодно это назвать, хоть преследованием по половому признаку. Просто я не понимаю, как отец, мужчина может идти к незнакомой женщине и просить: "Спаси моего сына!". Конечно, я берусь за эти дела, работаю. Но отношение к такому отцу у меня не очень уважительное. Все-таки мужик обязан с малолетства сам воспитывать в себе такие качества, которые позволят ему самому защитить свое дитя, а не перепоручить это обыкновенной российской бабе Свиридовой.
– Да и дите, в общем, дитем не назовешь. 18-20 лет – тоже здоровый мужик.
– Я знаю много сильных духом ребят, которые противостоят этой системе. Кстати, они никогда не просят помощи. Мы сами ее предлагаем. Когда вижу, когда пацан недостаточно силен духом. Но никогда одному человеку в одиночку эту машину не сломать. И я становлюсь не помощницей, не авангардом каким-то, который бежит вперед и расчищает для него дорожку, чтобы она была гладкая. Я, наоборот, стою у него за спиной и не даю ему упасть, если он случайно отшатнется назад. Вперед он должен идти сам, и он идет.
Правда, есть мальчики трусоватые. Такие сначала приходят ко мне и пишут абсолютно честное заявление, что было и что он хочет. Я начинаю по этому заявлению работать. Когда дело доходит до серьезных разбирательств, этого мальчика приглашают к командиру части, и он за какие-то трое суток отпуска предает всех, и меня в том числе. Командир части говорит: "Я тебя переведу в другую воинскую часть, дам десять суток отпуска. Ты просто напиши, что тебя Свиридова методом обмана заставила написать это заявление". И он пишет. Встречаются у нас и такие мальчики.
– Они везде встречаются. А сколько самостоятельных ребят, которые приходят к вам своими ногами без поддержки (слева мама, справа папа)?
– Ну, может быть, 15 %.
– Надо думать, вместо всех остальных приходят их родители.
– Да. Кстати, сейчас часто стали приходить их девушки.
– Да что вы говорите!
– В Балаково мы это наблюдаем.
– Это конечно, большой плюс девушкам.
– Нам растет достойная смена. Российские женщины защищать своих любимых никогда не перестанут. На все пойдут, лишь бы этот свет в окошке жил и находился рядом. Вот как я.
Вместо послесловия
– Я знаю, в представлении некоторых Свиридова – это тетка не из плоти, а из металла. Как видите, это не так (Смеется). Я по жизни наседка: всех обогреть, чтоб все были сыты и счастливы. А то, что вы видите на трибунах всяких конференций, это, наверно, не составляет и десяти процентов моей сущности. (Смеется).
Я очень переживаю, когда кто-то попадает в тяжелую ситуацию. И кроме того – двадцатилетняя работа в газете. Туда люди шли в безвыходных, как им казалось, случаях. Именно там я там пришла к убеждению: из любой ситуации есть выход, нет выхода только из могилы.
А пока ты в могилу не попал, изволь суетиться, бить всеми четырьмя конечностями и выбираться на поверхность.
Натура я эмоциональная, нет четкой грани между чужой бедой и своей. Не могу обозначить ту черту, за которую я бы чужую беду в сердце свое не пропустила.
В реанимации семь суток проболталась между жизнью и смертью. Доктор мой, Валерий Вадимович Лазарев, научил меня и дело делать, и собственному здоровью вреда не приносить. Он сказал: "Лидия Михайловна, понимаете – пока вы живы, тот человек, который к вам пришел, может надеяться, что вы ему поможете. Но если он придет плакать и жаловаться на вашу могилу, вряд ли вы его оттуда спасете. Поэтому берегите себя".
Вот и берегу: теперь не только голову, но и сердце держу в разумном холоде. Во всяком случае, стараюсь держать. Поумнела, в общем…
См. также на портале "Права человка в России":
